Вольные каменщики

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Вольные каменщики » Эзотерика » Новая работа Бомбея


Новая работа Бомбея

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

(цэ) издательство Френк Энштейн и Папа, 2021

Э. Бомбей

БЕСПРЕДЕЛЬНАЯ БЕСЦЕЛЬНОСТЬ БЫТИЯ
Часть вторая

АМБЕР

Эпилогия

Всё игра.
Что игра то обусловлено.
Что обусловлено то относительно.
Что относительно то не абсолютно.
Что не абсолютно то не станет быть.

Обусловлено восприятие.
Обусловлены чувства и ощущения.
Обусловлены желания.
Обусловлена воля.
Обусловлен ум.
Что не обусловлено?
Где реальность?
Что есть поистине?

Братья И Сёстры Тавматургии обусловлены jamais vu.
Jamais vu обусловлено вселенной Лликсгрийба.
Вселенная Лликсгрийба обусловлена его сном.
Сам Лликсгрийб обусловлен местом, в котором находится.
Так что же истинно? Может быть – место?
Но и место – лишь понятие, не более того.

Всё есть игра – всё не истинно.
Игра и истина – противоположности?
Отнюдь.
Ведь само это понятие - противоположности – порождение обусловленного ума.
Об истине как и о реальности лучше говорить что их, - нет.

… первое слово …

… В начале было Слово… Нормально так, а? А главное, всё ведь сразу и понятно: вот - начало, а вот – слово. Дальше смутно: это слово было у Бога или было оно убого?
Вот всё это – развожу руками для наглядности – оно убого? Или таки прекрасно, вот, прям как у Бога. За пазухой, как говорится. Наверное, - кому как.
И, кстати, а точно - было Слово? Или таки – Логос? А если Логос, то это ещё что за нах?
На одной фразе можно выстроить целую философию. Да не одну! И пошло-поехало, усложняясь, развиваясь, споря, доказывая, - лишь бы подальше. Подальше от… начала? Отнюдь. Подальше от вот этого – было. Потому что быть это вам не существовать.
Впрочем, ладно.

… Я обычный Хроник. Хроник из Амбера. Один из. Сколько таких? Неизвестно. У нас нет обычая устраивать собрания, проводить симпозиумы или затевать семинары, типа, - проблема Амбера в свете последних данных современной науки. Наше дело собирать хроники.
Сразу надо сказать, что мы не имеем никакого отношения к романам Желязны, несмотря на совпадение в наименовании. И точно так же не следует принимать Хроника за Киклопа из романа Пелевина. Мы ни во что не вмешиваемся, ни за чем не следим в плане чего-то там подрегулировать или исправить. Мы только наблюдаем (а лучше бы сказать – посматриваем) и составляем свои хроники. Хроники Амбера.
Зачем? Во-первых, если воспользоваться выражением дона Хуана, - мы ждём, и мы знаем, чего ждём. Надо же чем-то заняться, пока ждёшь? Во-вторых, нам просто так нравится.
Кстати, сам дон Хуан в наши хроники не внесён. А вот Карлос Кастанеда, да, мы его внесли.
Почему так? По той же причине, по которой в хроники внесён буддизм, а сам Гаутама Будда – нет.

Что такое эти хроники? Это истории. Истории того, как люди упадают мимо Амбера. Как они в Амбер попадают (если это слово уместно), нет возможности достоверно зафиксировать посредством слов.
И ещё в наших хрониках есть такие, кто так и не прикоснулся (опять-таки не совсем удачный термин) к Амберу, а потому и не упадал, однако был, как принято говорить, в нескольких взглядах от. Например, Картезий. Да и Роджера Желязны мы добавили в Хроники именно по этой же причине, хотя этих нескольких взглядов ему предстояло проморгать побольше, чем тому же Декарту. В его, Роджера, случае сыграло свою роль совпадение наименований, так что, если уж честно, причина скорее была в нём, в совпадении. То есть, внесли его в виде, так сказать, комплимента.
А вот что такое сам Амбер я объяснить не смогу. И никто не сможет. Поэтому и хроники наши это истории о том, чем Амбер НЕ является, а не о том, что есть Амбер.

Обучение (если это можно называть обучением, но мы, для простоты, употребляем это слово) Хроников разделяется на три дисциплины: Устройство, Принцип, Идея. Каждую дисциплину представляет Мастер или наставник или инструктор, называем и так и эдак.
В Устройстве наставляет Мастер Трезвости. Он же – инструктор Правды. А чаще всего мы его называем – Капитан Очевидность.
С ним не забалуешь. На первых порах он даже утомляет Хроника, который ведь, как и все прочие люди, привык обретаться в иллюзиях. Поэтому беспрестанные вопросы Капитана Очевидности, типа: а ты откуда это знаешь? а ты это знаешь или только имеешь об этом представление, информационную осведомлённость? ты это знаешь или в это веришь? а почему? потому, что так и есть или тебе так больше нравится? Подобного рода вопросы, на первых порах, чрезвычайно раздражают.

Дисциплину Принципа ведёт Мастер Бо. Он же инструктор Прохождения. С ним ситуация обратная. На первых порах всё это Прохождение представляется даже забавным, - такая себе игра, что-то типа небезызвестного Сталкера. Но чем дальше, тем больше начинают осознаваться разные нюансы, порой довольно драматичные.

В пространстве Идеи хозяйничает Янтарный Мастер. Он же – Мастер Игры. Его задача, - показать, что любые человечьи игры, как бы они ни назывались, пусть даже так торжественно и многообещающе, как, например, философия и наука, не имеют никакого отношения к Амберу.
Да! Забыл сказать. Мастера никогда ничего не доказывают. Только показывают. Так что в их отношении никогда не употребляется термин, - учитель.

Ну, что ещё? Пожалуй, надо сказать, что все три дисциплины, по сути, - одна. Можно привести, как пример, такую известную всем вещь, как жезл.
У жезла есть рукоять, навершие и палка их соединяющая. Но все эти три составляющие являются одним, тем, что мы и называем, - жезл. Нельзя отнять какую-то часть жезла. Можно эту часть какое-то время отдельно рассматривать, но при этом обязательно иметь в виду и остальные две составляющие. Иначе разваливается сам жезл.
Так и наши три дисциплины. Занимаясь одной, никогда не забываешь, что это лишь для удобства, в силу собственного несовершенства.
Человеку постороннему обычно представляется, что главным является Янтарный Мастер. Ведь он, так сказать «навершие» жезла, идея. Однако это не так. И Капитан Очевидность, и Мастер Бо, по сути, наставляют о том же, - всё есть игра.

... Изложить алгоритм наставления (обучения?) не представляется возможным. Ведь каждый Хроник всё-таки индивидуальность. Однако чаще всего началом (если так можно выразиться) является неожиданное проявление Янтарного Мастера. Это событие случается, - вдруг. И длится очень коротко. И похоже на кратковременный сквозняк из Амбера. Хотя, разумеется, такое словосочетание лишь метафора. А дальше уж – у кого как. Человек вполне может забыть об этом событии, не придать ему значения. Тогда нет и никакого дальше. В том смысле, что в дальнейшей жизни человек так никогда и не осознает себя Хроником. Беда, разумеется, не велика. В конце концов смерть закрывает любые счета, да и сам счёт уравнивает…

В моём случае начало обучения – хотя в тот момент я ещё не видел себя как Хроника – обозначилось визитом Капитана Очевидности. И первое, что он предложил сделать, - составить два списка. В один нужно было вписать то, что я знаю наверняка. В другой – свои мнения, догадки, предположения, верования и тому подобные пустяки.
Сперва мои списки были примерно одинакового объёма. Однако после наводящих вопросов Мастера Трезвости и по мере того, как сам привыкал думать, из «списка знаний» было вычеркнуто немало пунктов и перенесено в «список представлений». Кстати сказать, работа с этими списками, для Хроника, не прекращается никогда.
Я уже упоминал, что вопросы Капитана Очевидности на первых порах раздражают. Потом втягиваешься, становится интересно. А потом, когда списки совершенствуются (но, как уже сказал, никогда не заканчиваются), накатывается тоска. Поскольку существование предстаёт во всей своей, как это называют, материальности (хотя толком никто и не знает, что это такое). И кроме этого ничего нет! Что вы говорите? Дух? Душа? А вы списки-то пробовали хотя бы начать?
Сознание, чувства, ощущения? Уберите их обусловленность материей, - что останется? Вы это точно знаете? Или вам так больше нравится? Или хотите в это верить?
Впрочем, не моё дело что-то пробовать доказать. Я лишь говорю. И говорю лишь о себе, - обычном Хронике.
А у Хроников этап жесточайшей тоски неизбежен. Нет утешения. Нет укрытия. От обусловленности материей никуда не уйти. И это… скучно! Космически скучно. Скучно смертельно...
Но есть, как есть. Ведь именно это и показывает Капитан Очевидность.
Конечно, можно забыться, можно найти себе немало развлечений, возвышенных иллюзий, увлекательных игр. В конце концов, - все так делают.
Но Хроники так не могут. Точнее, может быть и могут, но не хотят. Точнее, может и хотят, но не получается. Поэтому они позволяют этой тоске наваливаться на них. Они видят обусловленность существования. И знают, что существование это, - игра. Нет никакой истины. Никакой объективной реальности. Исхода нет.
Но…
Есть одно "но".
И если бы не оно, от всего жезла можно было бы оставить одну рукоять, поскольку в ней - правда.
Это «но», - Амбер. Или, точнее, - сквозняк Амбера. И это единственное, что вносит в существование тайну. Всё остальное просто таинственность, то есть - те или иные игры, в которые втягивается человеческое существо, неосознанно стараясь избегнуть глобального состояния тоски, которое непременно накроет, если прислушаться к Капитану Очевидности.
И важность этих игр не имеет никакого значения. Это может быть философия, наука, религия, а может быть существование, стремящееся лишь к удовлетворению инстинктов, с примитивными развлечениями и одурманиванием алкоголем или наркотиками. Разные игры можно сравнивать лишь между собой и утверждать, что, например, быть философом это куда более достойно человека, чем быть алкоголиком с единственной мыслью в голове. Хроники не оспаривают справедливость подобных сравнений. Однако с их, Хроников, позиции, любая игра – хоть низменная, хоть возвышенная – в одинаковой степени не имеет никакого отношения к Амберу. Поэтому постепенно Хроники теряют интерес ко всем этим играм. Хотя, если есть необходимость, могут в любую поиграть. Но это уже дело Мастера Бо, - наставить их в этом.

2

… При первой же встрече Мастер Бо сказал:
- Как ты уже наверное усвоил от Мастера Трезвости, каждый Хроник должен обладать способностью к сомнению, владеть чистым, по возможности избегающим обусловленности личностью, сомнением. Моя роль – показать тебе, что Хроник, помимо того, что он Сомневающийся, является ещё и Прохожим. Поэтому, сын мой, запомни первый принцип и главный девиз Прохожего: игнорь и ещё раз игнорь!
Я конечно ничего не понял и переспросил:
- Игнорить? Но что именно?
- Мне хотелось бы ответить – всё, - сказал он. – Но ведь никто не знает «всего». Поэтому отвечу так: игнорь любые игры.
- Но зачем?
- Затем, что иначе ты не станешь Прохожим, а останешься Проходимцем. Ничего особо вредного в том, чтобы быть Проходимцем нет. Просто в таком случае ты уже не будешь Хроником.
И снова я ничего не понял. Тогда он сказал:
- Я расскажу тебе одну историю, по сути – тоже одну из хроник. Если она тебе ничего не объяснит, то, боюсь, тебе бесполезно продолжать слушать мои наставления.
Мне ничего не оставалось, как кивнуть головой, соглашаясь. И он начал.

В истории рассказывалось о том, как какой-то молодой человек читает девушке рассказ из книжки.
… Некий человек шёл домой.
Он понятия не имел, что это такое, – его дом. Не знал, как этот дом выглядит. Не знал, где он находится. И даже не знал, существует ли такой вообще. Просто так случилось, что однажды человек ощутил беспричинную, необъяснимую тоску и вдруг понял, что ему нужно идти домой. А раз он ничего не знал ни о доме, ни о том, где тот находится, то просто посвистел на ветер, махнул рукой, выбирая направление и отправился в путь.

Шёл он шёл, уставал, отдыхал, а в какой-то день, когда он пересекал довольно пустынную жаркую местность, к вечеру его одолела жажда, а вода во фляге кончилась. На закате он увидел город немного в стороне от своего маршрута и направился туда, намереваясь найти воду. На окраине сразу наткнулся на небольшой бар, вошёл и попросил воды. Девушка за стойкой спросила, какой именно? Человек удивился и ответил, что просто воды, обычной. Девушка улыбнулась, сказала, что он наверное приезжий, потому что иначе должен был бы знать, что у них не подают просто воду, вся вода – разных вкусов и ароматов. Она перечислила странные названия и предложила ему выбрать. Он ответил, что ничего в этом не понимает и попросил подать ему воду на её, девушки вкус.
Вода и впрямь оказалась весьма освежающей и приятной на вкус. Это была вода с ароматом абрикоса и в стакане плавали две дольки самого абрикоса с ядром расколотой абрикосовой косточки, которые человек с наслаждением сжевал. У него словно прибавилось сил, ушла усталость и само настроение стало, словно абрикос – оранжевое.
Он попросил ещё воды, но какой-нибудь другой. И вода была действительно другой. И настроение стало другим.

Вскоре к нему подсел человек, который оказался братом девушки-подавалки, и рассказал ему, что в этом городе в почёте вода разных ароматов и вкусов. Ни в одном баре не подают алкоголя, в нём просто исчезла нужда. Жители привыкли получать удовольствие от разной воды. При этом каждый бар специализируется на каких-то определённых предпочтениях его посетителей.
Например, в этом баре, помимо той воды, что человек уже попробовал, есть вода с названиями Цветущая Сакура, Талый Снег Гималаев, Пчела Андалусии и подобное. В баре напротив и немного дальше по улице есть вода с такими названиями, как Розовый Глам-Мур, Страсть И Зависть, Пронзительный Ветер Стиля или Обаяние Белого Фрака, - очень популярный бар!
Есть менее популярные, вода там всегда слегка горчит. Да и названия у них странные: Шлепок Сан Педро, Пинок Гриба, Укор Айи.
Есть бар, где подают исключительно горячую воду: Усы Преклонения, Власть Силы и Сила Власти, последние два коктейля употребляют обычно в паре.
Ещё, в другом баре, можно найти воду Разворот от Фено к Мено, Эго Сомнения, Последний Когито, Субъект Ради Кали…
Человек прям потерялся во всех этих названиях, но ему стало интересно, что это за местное наваждение такое? Откуда у жителей такая тяга ко всем этим вкусам и ароматам?
Он решил задержаться здесь, чтобы выяснить подробнее. Тем более, что брат девушки сам предложил ему переночевать в комнате для гостей над баром.

И ночевал он там не одну ночь. Потому что не один день ходил по барам, пробовал разную воду, сравнивал. Он очень скоро убедился, что у жителей есть свои предпочтения и они обычно посещают какой-то один бар, вкусы воды в котором им нравятся, доставляют особое удовольствие и соответствуют их убеждённости в том, какой должна быть их жизнь, цели устремления. Между барами, а значит и жителями-посетителями существовала даже, ну, не то чтобы вражда – хотя и такое бывало – а как бы соревнование, - чья вода лучше, правильнее.
Человек в этом не стал принимать участия, не стал выделять какой-то бар. Он бывал везде и просто сравнивал, исследовал.
Жителям города он этим даже понравился. А поскольку он выражал довольно нейтральные и правильные суждения о том или ином вкусе-аромате воды, то к нему стали прислушиваться, просили консультаций...

Потом он женился на той девушке из бара, у них родились два красивых сына. Человек написал немало статей о вкусах воды и даже выпустил книгу по сравнительному анализу ароматов.
Он прожил долгую и счастливую жизнь. А перед самой смертью, когда он спокойно отходил в окружении домочадцев в мир иной, он прошептал то, что осознал в самом конце своей насыщенной и красивой жизни. Он прошептал, что можно составлять любые, самые изысканные вкусы и ароматы, можно бесконечно наслаждаться их неожиданными оттенками, однако на самом деле нет ничего более вкусного и настоящего, чем глоток самой обычной родниковой воды…

Молодой человек закрыл книгу и посмотрел на девушку:
- Понимаешь? Он, по сути, открыл им истину. Они были поглощены своими предпочтениями, наслаждались вкусами, а он сказал им о сути. Ради этого стоило жить…
Девушка качнула головой и сказала:
- …

Здесь Мастер Бо остановился и спросил:
- Что сказала девушка?
Я, не ожидавший вопроса, вздрогнул и буркнул:
- Откуда ж мне знать? Это ведь твоя история, а не моя!
- Пока неизвестно, - сказал он. - Вполне возможно, что это будет как раз твоя история. Ты ведь ещё не Хроник. Да и с Хрониками всякое бывает. Так что даю тебе время до завтра, до заката. Попробуй услышать, что ответила девушка.
- Что значит – услышать? – спросил я. - Кто ж мне об этом скажет? Птички напоют? – не удержался я от язвительности.
- А это уже не моё дело, - ответил Мастер Бо. – Моё дело поставить этот вопрос. И намекнуть, что ответ лучше услышать, чем придумать. Вот и разбирайся.

Я ушёл разочарованный и даже немного обиженный. Какого чёрта и здесь начинают проверять мою догадостность?! Я этим уже и так сыт по горло!
Однако инструктор по Прохождению таки зацепил меня. Мне действительно стало интересно, что же ответила девушка. Так что перед сном и весь следующий день мне было о чем подумать. Разумеется, - подумать. Потому что это непонятное мне «услышать» я отбросил, как какую-то фигуру речь. Для меня невнятную, а стало быть нечего над этим словом и голову ломать.

3

И над словом «качнула» я ломал голову не долго, хотя за его невнятность сперва и зацепился. Что значит, - девушка качнула головой? Она была согласна? Не согласна? Если собиралась возразить, то лучше было бы сказать, - помотала головой или покачала головой. А если была согласна, то можно было бы сказать, - кивнула. А тут? Что за дурацкое, - качнула?
Однако в недоумении на сей счёт я долго не оставался. Конечно же, она что-то если и не возразила, то, по меньшей мере, добавила. Иначе вопрос инструктора терял смысл, если она просто подтвердила слова молодого человека.
Вот об этом я и задумался: что такого важного не было сказано в той истории, что могла бы добавить девушка?
Я перебрал в памяти все похождения того человека по разным барам, пересмотрел его судьбу. Ну, вроде бы как всё на своих местах. И вывод рассказчика как бы правильный. Действительно, тот человек прожил хорошую жизнь, да ещё и истину открыл. Нет, я конечно понимал, что это, так сказать, «местячковая истина». Но ведь эта история была скорее метафорой жизни вообще. Не зря там и все эти чудные названия напитков, намекающие то на религию, то на философию, то на какую-то попсу. Так что и его истину насчёт родниковой воды следовало понимать, как метафору. Ладно, не нравится слово «истина», пусть будет, - суть. Типа, в конце-концов он добрался до некой сути жизни.
Так что же могла сказать девушка?
О, да что угодно! Это ведь довольно скользкая тема, - суть жизни. Кто её определил-установил? Кто и где прописал, что, мол, а суть жизни, - вот она…
Мысли мои метались то туда, то сюда, перебирая всякие, чаще философические, варианты ответа. Но всё это было каким-то тяжеловесным, многословным. Каждый ответ представлял собой как бы некую концепцию, которую не получалось изложить кратко. А ведь ответ девушки, как я догадывался, должен быть кратким. Вряд ли она принялась что-то долго и нудно объяснять молодому человеку. В таком случае разрушалась бы некая стройность той истории.
И когда я проснулся утром, как-то сами собой у меня остались лишь два варианта ответа. Оба короткие.
Девушка могла сказать, что, мол, и родниковая вода ещё не является некой конечной субстанцией. В ней тоже могут быть примеси, а то и загрязнения.
А могла сказать и такое: Да, но тот человек всё равно умер, как умирают и все прочие. Какой прок от такой истины?

Из этих двух вариантов я решил выбрать второй. Мне он представлялся более глубокомысленным, что ли. С чем и отправился к инструктору Прохождения, даже не дождавшись заката. Я понимал, что больше ничего придумать не смогу.
Мастера Бо я нашёл на скамейке в парке. Казалось, он ничуть не удивился, увидев меня раньше назначенного срока. Он похлопал ладонью по скамейке рядом с собой и когда я сел, не глядя на меня, произнёс:
- Итак…
Я высказал ему свой вариант ответа. Он даже не посмотрел на меня. Тогда я почему-то поспешно выпалил:
- Есть и другой вариант. Сказать?
Он кивнул головой, соглашаясь. И я сказал свой вариант насчёт возможной загрязнённости родниковой воды.
- Ты придумал эти варианты, - не то спросил, не то констатировал Мастер Бо.
- Конечно придумал! – вспылил вдруг я. – Где же я мог их услышать? Я вообще не понял этого твоего «услышать»!
Он наконец-то повернул ко мне лицо и сказал:
- Что ж. Сейчас ты либо поймёшь, что я имел ввиду, либо нам придётся ещё долго топтаться вокруг да около. Твои ответы могут быть. Как и ещё какие-то другие. Но только не в этой истории. Если бы в ней был какой-то один из твоих ответов, то никто бы не внёс её в хроники. А окончание истории весьма простое…
Он сделал вид, будто раскрыл на коленях книгу и читает из неё:
- Девушка качнула головой и сказала: Да, хорошая история. Жаль только что тот человек так и не пришёл домой…

На какой-то миг я растерялся, поскольку ничего не понял. Эти слова девушки, для меня, никак не были связаны с историей!
А уже в следующий момент я вспомнил с чего всё начиналось: некий человек шёл домой…
И тут же я узнал, точнее -схватил смысл истории.
А вслед за этим меня охватило непонятное раздражение. Я уже собрался обвинить Мастера в том, что это просто такая хитро рассказанная история, которая заморочила меня своими красочными деталям, принудив забыть начало, и если бы…
Похоже он точно знал моё состояние. Похлопав меня по колену, он сказал:
- Вот так они нас и имеют.
- Кто? – изумился я.
- Игры, - спокойно ответил он. – Не злые же демоны.
И улыбнулся.
- Сейчас ты схватил суть, не правда ли? – продолжил он. – А можно сказать, что ты её – узнал. Но узнал не в смысле – познал. А в смысле припоминания, опознания чего-то, что ты и так уже знал где-то глубоко. Похоже?
Я кивнул, поскольку он был прав. Ведь никакой новости, новости в прямом смысле, для меня здесь вообще-то не было. Всё это как будто уже было во мне, но как бы спало. А теперь проснулось, о-по-зналось.

- Я вчера не мог предложить тебе узнать ответ. Ты бы не понял такого предложения. Ведь, по-твоему, тебе и так предлагалось его узнать, что же ещё? Вчера слово «узнать» для тебя имело лишь один смысл, - приобретение некоего знания. Поэтому я сказал «услышать». В надежде, что это слово подскажет тебе бессмысленность попыток придумать ответ.
- Но этот дом, - перебил его я, - Где он? Что это?
Меня уже совсем не заботили ни изысканные напитки в том городе, ни истина о родниковой воде, всё это представлялось какой-то чепухой, ничего не значащей заморочкой, в которой я чуть было не увяз. Теперь меня интересовал лишь этот непонятный дом.
- Он действительно существует на самом деле? – продолжал я. – И почему тот человек ничего о нём не знал? Тогда почему решил искать?

Мастер Бо опять похлопал меня по колену, но уже ощутимее, словно успокаивая разыгравшуюся лошадь. Когда я замолчал, он сказал:
- Эти вопросы не ко мне. Я всего лишь пытаюсь показать тебе принцип прохождения. А все эти «существует», «на самом деле» и остальное, - с этим ступай к Янтарному Мастеру. Мне за это не платят! – добавил он шутливо в конце.


Я отправился к Мастеру Игры, по пути соображая, как бы покороче изложить всю историю, чтобы сразу подобраться к своему вопросу.
Янтарный Мастер сидел на веранде и играл на скрипке. Играл жутко фальшиво. Это была одна из его причуд. Вообще-то он прекрасно владел этим инструментом, но иногда что-то на него находило, и он принимался издавать на скрипке совершенно невыносимые звуки. При этом он выглядел полностью поглощённым своим странным занятием, даже более поглощённым, чем когда играл нормально, правильно.
Я присел на ступени веранды не смея его прервать. К счастью эта пытка моих ушей скоро закончилась. Мастер опустил инструмент на колени и посмотрел на меня.
- Итак? – вопросительно сказал он.
Я принял это за приглашение к разговору и начал пересказывать историю.
Мастер Игры взмахнул смычком останавливая меня:
- Ты опять забыл, что мне, как и любому другому инструктору, доподлинно известно через какие именно наставления ты проходишь у каждого из нас. Иначе, разве мы были бы жезлом?
Он улыбнулся. А я спохватился, - я действительно опять упустил это из виду.

Здесь необходимо пояснение, которое вообще-то надо было сделать в самом начале, да я забыл.
Хотя я и пробую описать начало своего обучения, но само знакомство (если можно так выразиться) с Мастерами состоялось задолго до этого начала. Просто те «встречи» вряд ли можно называть прямым обучением.
Присутствие Мастеров начинает ощущаться сперва как присутствие некоего одного. И это ещё и не Мастер. А не пойми кто.
Понемногу ты начинаешь к нему прислушиваться (опять-таки если так можно сказать). И со временем в этом одном начинаешь разделять сперва двух, а потом и трёх. После такого разделения что-то начинает проясняться, делаться понятным, распределяться по неким категориям и концептам. И ты уже забываешь, что когда-то ведь ощущал троих, как одного. Особенно это забывается с началом обучения, когда приходится иметь дело непосредственно с тремя Мастерами. Однако в сути своей (если так можно выразиться) три Мастера являются одним. Вот тем самым одним, что ощущался в начале.

- Просто задай вопрос, - предложил Мастер Игры.
- Дом, - сказал я. – Что такое этот дом?
- А я не знаю, - покачал головой Мастер.
- То есть как? – опешил я.
- Никак, - усмехнулся он. – Спрашивая меня, ты хочешь получить какое-то описание, определение тому, что есть дом. Причём не просто обыкновенный дом, а дом из той истории. Но такого описания нет. И быть не может.
Он сделал паузу, видимо ожидая от меня вопроса, но я не знал, что тут спросить. Тогда он продолжил сам:
- Давай заменим слово «дом» на слово «амбер». Тем более, что о нём там и речь. Просто тот Хроник, что внёс эту историю в хроники, посчитал уместным сохранить слово, которое было в оригинале. Я думаю это справедливо. Но по сути та история могла начинаться и так: некий человек шёл в Амбер…
Дальше вопросы есть? – улыбнулся он.
Я улыбнулся в ответ:
- Сколько угодно! Только теперь они будут Амбера касаться.
- И будут такие же бессмысленные, - кивнул он. – Валяй!

Пока я собирался с мыслями, он бережно уложил смычок и скрипку в футляр.

- Я понимаю бессмысленность вопросов, типа, что такое Амбер, - начал я. – И понимаю, что относительно Амбера можно сказать лишь о том, чем он не является. В конце концов именно об этом наши хроники. К такому я уже привык, - не выдержав, улыбнулся я. Потом продолжал:
- Но как тебе такой вопрос: если Амбер нельзя назвать, определить, описать, то откуда мы вообще о нём знаем? Может это какая-то фантазия?
- Вот, что ты теперь делаешь? – вздохнул Янтарный Мастер. – Разве для тебя самого Амбер это фантазия?
- Нет конечно, - в свою очередь вздохнул я. – Но…
- Но ты хочешь, - перебил меня Мастер, - чтобы я сейчас тебе каким-то способом доказал, убедил, что это не фантазия? Подтвердил, что Амбер существует?

Я уныло кивнул. Именно этим я и занимался. А потом сказал:
- Ты прав. И я не знаю, почему мне так этого хочется. Хотя я ведь осознаю, что это невозможно. И почему я такой болван? – попытался пошутить я в конце.
- Ты не болван, - ответил Мастер. - То есть, ты конечно болван, но пока что от этого никуда не деться. В конце концов, и меня можно назвать болваном, раз я не способен объяснить Амбер. Давай попробуем поговорить, что называется, вокруг да около и попробуем это сделать формально.

Он жестом предложил мне переместиться со ступенек в плетённое кресло напротив него и продолжил:
- Эту историю мог тебе рассказать Капитан Очевидность, а мог рассказать и я сам. Но раз так случилось, что рассказал её Мастер Бо, стало быть суть её в тот момент была на его поле. А значит там главное вовсе не дом, а… Что? – предложил он ответить мне.
- Думаю, это тот город, - ответил я. – Точнее, все те игры с водой. И конечно то, как можно заморочиться во всех этих играх.
- Хорошо, - кивнул Мастер. – Давай формализуем это всё. Понятно, что город это описание или, точнее, метафора. Метафора чего?
- Жизни? – предположил я.
- Можно, конечно, и так сказать. Но это неудачное слово в данном случае.
- Почему? – спросил я.
- Потому, что произнося «жизнь» ты, одновременно, как бы поминаешь, имеешь в виду и её противоположность – «смерть». Ведь и тот человек жил себе жил, а потом умер. А мы ищем формальное определение, которое охватило бы все противоположности.
- Объясни, - попросил я.
- У жизни есть её противоположность, её, если хочешь, антипод, - смерть. А я предлагаю поискать слово, которое не имело бы противоположности.
- Разве такое есть? – усомнился я.
- Есть, - кивнул он. – например, - существование.
- Ха! – выдохнул я почти презрительно. – Тоже мне! Вот тебе противоположность, - не существование!
- Ха! – передразнил он меня. – По твоему, если к слову прибавить частицу «не», то сразу получаешь полную противоположность?
- А разве нет?
- А ты притормози и прислушайся к себе, - предложил он. – Когда ты говоришь «жизнь», то где-то рядом и «смерть». А когда говоришь «существование»? Обязательно ли рядом и «не существование»?
- Но… - начал я, однако он меня решительно перебил:
- Стоп! Я предложил притормозить и прислушаться. Не болтай!

Я покорно затих, а потом принялся пробовать прислушаться, хотя и смутно представлял себе, что он имеет в виду. Однако вскоре выяснилось, что он прав. Термин «существование» не обязательно одновременно взывал к «не существованию». Более того, в существование я вполне мог включить и эту пару - жизнь-смерть, как некий его, существования, феномен.
- Ты прав, - признал я. – Я никогда над этим не задумывался. Но что тогда получается? Что существование как бы абсолютно? Не имеет, так сказать, альтернативы, противоположности?
- А как же не существование? – улыбнулся он. – Но спешу тебя успокоить. И у существования есть… как бы это назвать? Альтернатива? Противоположность? Давай скажем так, - пара. И это, - Амбер. Иной раз его обзывают, - бытие. Иной раз, - нагуаль. А бывает, что и, - нирвана. Но лучше ты сразу забудь об этом! Поскольку здесь есть нюансы, на которые у нас сейчас нет времени. Из всего перечисленного возьмём в качестве своего рода синонима к Амберу – бытие. Тебе ведь присущ грех философствования?

Он улыбнулся, а я горько усмехнулся в ответ.
- И что философия говорит по поводу бытия?
- Ох, - вздохнул я. - Чего только не говорит! Вплоть до того, что некоторые полагают его синонимом существования.
- И это справедливо! – воскликнул он. – Это полностью справедливо для того города. Туда, что ни вкинь, оно моментально превратится в игру, в коктейль из слов и понятий. И это так увлекательно! Практически так же увлекательно, как игры с водой в том городе. Разве нет?
Он, лучезарно улыбаясь, посмотрел на меня. Я кивнул, соглашаясь. Это всё действительно было увлекательно. К тому же придавало проживаемой жизни некий смысл.
- Но ты-то сам уже понимаешь, что философия, это не более, чем игра? – прищурившись, спросил он.
- Уже понимаю, - улыбнулся я, хотя улыбка, наверное, было довольно кривая.
- Как и наука? – приставал он.
- Как и наука, - согласился я.
- Но… начал он и остановился, точно предлагая мне продолжить.
- Но ведь должно быть что-то, что не является игрой? – вяло продолжил я.
- Именно! – рассмеялся он. – Но тут придётся тебя окончательно огорчить. В существовании нет ничего, что не было бы игрой. Поскольку само существование есть игра.

Не могу сказать, что это было для меня неким откровением. Где-то внутри я и сам об этом как-то догадывался, что ли. Но у меня был и вопрос, который я тут же задал:
- А бытие? Оно – игра?
- Ничего не могу сказать, - покачал он головой. – Я ведь не знаю, что такое это бытие, Амбер. И, догадываясь, что ты сейчас спросишь, добавлю: к Амберу не приложимы наши знания, понимания, чувства. Всё это относится к пространству существования. А из этого пространства нет возможности что-то протащить в бытие. Ну, что-то типа того, как нельзя ничего из жизни взять с собой в смерть.

Он улыбаясь смотрел на меня, а я соображал, как бы тут правильнее поставить вопрос. Наконец спросил:
- Но тогда как мы вообще знаем об Амбере?
- Так мы и не знаем! – ответил он. – Давай я попробую осторожно сформулировать. Если получится, конечно.
Он некоторое время молчал, а потом начал:
- Всё, что мы имеем относительно Амбера, нельзя назвать знанием. Нельзя назвать чувством или ощущением, хотя такое, пожалуй, ближе. Возможно это можно было бы называть – догадка. Но и здесь вплетается ум, а значит нечто из пространства существования. Есть одно слово, которое подходит лучше других. Но, увы, и оно уже обросло такими коннотациями, да ещё и торжественными, что и его лучше бы не произносить. Однако поскольку у нас сегодня формальный разговор, я рискну и назову его. Это – откровение. Не морщись, на морщись! – рассмеялся он. – Я же предупреждал, что слово изрядно затаскали! Но ты попробуй избавиться от всяких наслоений и схватить. Иметь дело, если это можно так назвать, с Амбером можно лишь посредством откровения. И на сегодня оставим это. Поскольку я опасаюсь, что мимо тебя проскочит ещё один важный момент.
Я вопросительно посмотрел на него.
- Мы говорили о том, что, например, философия и наука, не говоря уже обо всём остальном, не более, чем игры. Ты сразу пошёл, как говорится, по верхам. Но вообще-то у тебя должен был возникнуть вопрос попроще. Догадываешься, какой?
Я отрицательно покачал головой.
- Ну, не тупи! – рассмеялся он. – Ты должен был сразу задаться вопросом: а составление хроник? Это тоже игра или как?
- Да какой тут вопрос? – вздохнул я. – Исходя из всего, что ты тут наговорил, это конечно тоже игра.
- Верно, - подтвердил он. – Значит, ты уже понимаешь, почему хроники называют себя хрониками, а не хронистами, что вообще-то было бы правильнее?

Я признался, что вообще-то никогда об этом не задумывался. И спросил:
- А в самом деле, - почему?
- Ну, это же совсем просто! – воскликнул он. – Кого обычно обзывают, - хроники?
- Ну, не знаю, - сказал я. – Хронических алкоголиков, например. Или наркоманов.
- То есть того, чьё время, устремления и интересы направлены на что-то одно, что становится для него своего рода манией? – уточнил он. – И это что-то не вписывается в общепринятые рамки ценностей. В определённом смысле является чем-то порицаемым и нездоровым.
Я кивнул, соглашаясь.
- Вот потому и хроники, а не хронисты. Это такая самоирония, чтобы не увлечься, не забыть, что и вы всего лишь играете игру. И что в человечьем сообществе игра ваша выглядит чем-то не здоровым, некой зловещей чепухой.

И тут меня осенило.
- Да! – воскликнул я. – Но наша игра ведь лучше других! Мы, в конце концов…
Я хотел сказать, что мы ведь видим другие игры, в то время, как находясь в любой другой игре нет возможности видеть нашу, но он меня остановил:
- Придержи коней! Учёному его наука тоже представляется лучшим из всего, что есть. А философу – его философия. Крестьянину – сбор урожая. Алкоголику – дешёвая водка. Сексуальному маньяку – трусы в горошек. И далее по списку. Все в одной лодке. В лодке игры существования. И лучше-хуже это просто выбор. Так что угомонись. Тем более, что ты даже не хронист, а всего лишь хроник.
Он широко улыбнулся, а потом предложил мне пройти в дом.
- Хочу, чтобы ты кое-что послушал. А то уж больно мрачный у тебя вид случился.

Мы зашли в дом. Я ожидал, что Мастер Игры зачитает мне какую-нибудь историю из какой-нибудь книги его библиотеки, но он прошёл к тумбочке с пластинками, достал одну, вынул из пакета, опустил на проигрыватель и поставил Boogie With Stu от Led Zeppelin...

4

Бомбей смотрел сону. То есть то, что он порой смотрит на месте снов.
Они с Ла были в отеле. Поднявшись от ресепшена по широкой лестнице, прошли вестибюль, зашли в левый коридор с номерами, уже открыли дверь в свой номер, как вдруг Ла заметила человека, который вышел из своего номера и направился к вестибюлю.
- Там же Шаркас! Мой однокурсник! – воскликнула Ла и быстро пошла за тем человеком.
А Бом направился за нею, - любопытно было посмотреть, как она собирается удивить своего однокурсника. Хлопнет по плечу? Закроет ему глаза? Забежит вперёд?
Но тут что-то отвлекло обратно в номер. Что именно, как это и бывает в сонах, не объяснялось. Просто какое-то время Бомбея не было в коридоре. А когда он опять там проявился, в его сторону шёл этот самый Шаркас, а Ла нигде не было видно.
Шаркас был высокий, худой, волосы светлые, рыжеватые и такие редкие, что казались прозрачными, глаза серо-голубые, взгляд отсутствующий. В руке он держал небольшой топорик. Не обычный, а скорее какой-то ритуальный, сработанный из чего-то похожего то ли на полупрозрачный серый камень, то ли на мутное стекло.
Бом удивился, - почему с ним нет Ла? Ведь не могли же они разминуться?
Пока Бомбей удивлялся, Шаркас прошёл мимо, и Бом услышал его тихое бормотание: Помоги мне, Господи, помоги…
Тут опять отвлекло в номер, и опять без объяснений. А когда Бом снова оказался в коридоре, точнее у того конца его, что выходил в вестибюль, то Шаркас стоял у стены вестибюля. Рядом с ним был ещё человек. Бомбей шагнул к ним, намереваясь выяснить, куда подевалась Ла.
Шаркас и человек о чём-то говорили на незнакомом языке, но каким-то образом было понятно, что человек пытается отговорить Шаркаса от некоего опасного действия, но тот, не глядя на человека, а вперив глаза куда-то в пространство, отвечает, что ничего изменить нельзя…
Бомбей замер в паре шагах от них, вслушиваясь в разговор, пытаясь понять, что тут происходит.
А происходило что-то странное. По вестибюлю, направляясь от лестницы в их сторону, шли мужчина с мальчиком. Дойдя примерно до середины вестибюля, они вдруг исчезли. Без всяких там вспышек, хлопков или ещё чего, - просто пропали.
Бомбей поглядел на Шаркаса. Тот стоял на прежнем месте в каком-то напряжённом ожидании. Человек рядом уже ничего не говорил и тоже казалось чего-то ждал.
Обернувшись обратно к вестибюлю, Бом успел заметить, что точно так же и в том же месте исчезли ещё три или четыре человека, они шли группой. Кажется, там был один мужчина, а остальные женщины.
Бомбей не успел этому толком удивиться, как увидел Ла. Она была в другом конце вестибюля и, что называется, отползала. То есть она на четвереньках пыталась перебраться из вестибюля в противоположный коридор с номерами. И на ней не было одежды.
Каким-то образом Бомбей знал, что никто её не обидел. И это не Шаркас сделал ей что-то плохое. А просто она нечаянно попала в эту странную ситуацию, где исчезали люди. Но сама почему-то не исчезла, а её только контузило и сорвало одежду.
Бом двинулся к ней. Именно двинулся, потому что идти, тем более бежать, в этом пространстве было невозможно.
Навстречу шла женщина и – хоп! – исчезла, как и все предыдущие. А вскоре и Бом почувствовал какое-то холодное давление, услышал сильный хлопок и сразу оказался в полутёмном пространстве.
Здесь было ощутимо холодно. Впереди он разглядел стену и вытянул руку, чтобы к ней прикоснуться. Стена была каменная, холодная и мокрая. На кисти своей руки Бомбей разглядел точку красного света, какие бывают от прицела оружия или лазерной указки. И в тот же миг что-то узнал. Что-то не сразу поддающееся словам, хотя он и принялся бормотать, типа: Ну, конечно… указка… вот так вы и управляете… вот так оно на самом деле… как марионетки…
Бомбей двинулся дальше вдоль стены, сразу обнаружился угол. Бом понял, что находится в небольшой камере. В другой стене была видна маленькая, окрашенная светлой краской квадратная металлическая дверца на уровне его роста. Бом подобрался к ней и прикоснулся. Холодная и мокрая. Световая указка всё время держалась своей точкой на кисти, не смещаясь никуда, точно приклеенная.
И тут накатило отчаяние. Бомбей понял, что случилось что-то непоправимое. Не с ним одним, а со всем миром. И даже не с человеческим миром, а миром вообще, с самим существованием.
И стало понятно, что теперь придётся быть в этой камере. Сколько? А нисколько! Поскольку в мире исчезало и само время. Исчезало вообще всё. И уже почти не оставалось места даже для мысли, потому как мыслить больше было не о чем…
И вдруг, - хоп! Неожиданно, словно в кинотеатре во время сеанса ужасов, - дали свет!
Раздался противный гудок, словно вой сирены гражданской обороны, а потом ровный голос произнёс: Информационные агентства сообщают: сегодня было совершено покушение на Господа…

… Эдмундо, остановивший машину у обочины, объявил, что пора отлить. Ла с Лекой отливать не хотели. А Бомбей выбрался вслед за Эдмундо, - после соны ему как раз захотелось справить малую нужду, да и просто размять ноги и потянуться было нелишним.
Они отошли на несколько шагов за машину и стали мочиться на снег. Было уже темно, и отрезок полосы польского шоссе, делящего пополам спящую равнину, освещался лишь ритмичными вспышками аварийной сигнализации машины.
- Далеко ещё? – спросил Бомбей, имея в виду остаток дороги до польско-немецкой границы.
- Часа три осталось, - ответил Эдмундо. – Хочешь порулить или дальше спать будешь?
- А ты как? Устал?
- Да нет, - пожал плечами Эдмундо, затягивая молнию. – Могу и дальше вести.
- Тогда я ещё подремлю.

Бомбей плюхнулся на своё место. Эдмундо ещё раз уточнил, уверены ли девочки, что не хотят пи-пи, и нажал на газ. Щука плавно, но стремительно пошла в разгон.
Ла наклонилась через спинку сиденья и спросила, не хочет ли Бом чего-нибудь, - кофе, соку, бутербродов? Он не хотел. Он хотел бы продолжения соны, иногда такое получается. Но заснуть не удавалось. В голове вялыми аквариумными скитальцами скользили мысли и воспоминания, касающиеся этой авантюры, в которую он умудрился втянуть и Ла…

- Есть тема! - объявил Бомбей.
- Ну? – настороженно покосилась на него Ла, - его «темы» обычно вносили всякий диссонанс в привычное существование.
- В Испанию прилетает из Перу Фернандо. Он проведёт несколько церемоний Аяуаски. Как насчёт того, чтобы сгонять туда? – почти равнодушно предложил Бомбей.
- Аяуаска, это что? – спросила Ла. – То, что вы с Эдмундо тогда в хижине пили?
- Ну, да, – нетерпеливо бросил Бом, сейчас совсем не хотелось сейчас вдаваться в подробные объяснения насчёт ботаники.
- А Фернандо, кто такой? – не унималась Ла.
- Понятия не имею! – признался Бомбей. – Там, на месте, всё и узнаем. Так как?
- На когда билеты заказывать?
- Вообще-то, я думал, что мы на машине поедем, - Бомбей плавно переходил ко второй части «темы».
- На машине? – удивилась Ла.
- Ага! – подтвердил он. – Что там увидишь, с этого самолёта? Что мы всё, - самолётом, да самолётом! Давай, прокатимся. А на обратном пути как раз в Португалию можем заехать, давно ведь собирались!
- Зимой? – слабо возразила Ла.
- Так ведь там-то тепло будет, - не то, что здесь! – объявил Бом, втайне радуясь, что хотя бы расспросы про Фернандо и Аяуаску отошли в сторону. – Да и вперёд мы выберем такой маршрут, чтобы, в основном, южнее ехать. В Монако, например, заскочим…
- Ну, ладно, - всё ещё не совсем уверенно согласилась Ла. – А куда, - вперёд? Куда именно мы едем?
- В Сантьяго, - ответил Бомбей. И уточнил: - В Сантьяго-де-Компостела. Это на северо-западе, в Галисии, почти у океана.
- На чьей машине поедем? – поинтересовалась Ла.
- Машину надо будет купить, - как о чём-то само собой разумеющемся сказал Бом. Это была третья часть «темы».
- А что плохо с теми, что есть? – изумилась Ла.
- Маленькие! Будет некомфортно. Мы ведь вшестером поедем…
- Вшестером? – изумилась Ла и непонимающе посмотрела на него.
- Ну, да, - равнодушно пожал плечами Бом. – Здесь подхватим Эдмундо, он приедет из Риги с какой-то барышней, а в Мадриде подберём ещё двух парней. Они прилетят туда из Москвы, а дальше уже с нами поедут.
- Это всё эти твои знакомые из интернета? – пыталась угадать Ла. Реально она знала только Эдмундо, да и то, можно сказать, мельком.
- Ага. Кроме барышни, что с Эдмундо приедет. Не знаю, кто она такая.
- И что за машина нужна?
- Ну, новую точно нет смысла покупать. Просто подберу какой-нибудь минивэн лет пяти отроду. Чтобы всем места хватило.
- А когда едем?
- Через пару недель.
- Пару недель?! И за это время мы должны успеть ещё и машину купить?
- Да чего тут такого?
- Вот вечно ты!..

«Каким-то минивэном» выпало быть Понтиаку Транс Спорт. И это был замечательнейший, хотя и совершенно случайный, выбор. Бомбей любовно провёл рукой по обивке дверцы этого шедевра американского автопрома. Если и были у Щуки – так её окрестили за обтекаемый и умеренно хищный вид - какие-то недостатки, так только два: прожорливость к бензину и плохой ближний свет. Вот и сейчас Эдмундо порой «забывает» переключаться с дальнего на ближний, чем, конечно, раздражает встречных водителей. А, с другой стороны, кто ж им виноват, полякам этим? Дороги надо в порядок приводить! Но всё-таки Бом напоминает Эдмундо: свет!..

Закрывает глаза и снова погружается в бессмысленные уже сомнения.
«Слушай, ты вообще думаешь, что ты делаешь?», - тревожно нашёптывается внутри. - «Ты куда Ла тащишь?»
Он думал. Конечно, Ла, которая даже выпивать-то не любит. Ла, которая понятия не имеет, кто такой Карлос Кастанеда и прочие тимоти-лири. Ла, для которой галлюциногены это что-то типа конца света вприпрыжку, - эта самая Ла едет теперь в какой-то Сантьяго пить какую-то Аяуаску. И даже не подозревает, чем подобное чаепитие может обернуться. В этом было что-то… ну, зловещее что ли…
Какое-то время, параллельно сбавившей ход у населённого пункта Щуке, прыгая в снегу, мчалась лиса. Исчезла…

… Они протянули свои паспорта пограничникам. Поляк равнодушно проглядел и передал коллеге-немцу. Тот тоже просмотрел, а потом принялся чего-то возражать, тыча пальцем в паспорт Леки.
- Чего это он возбудился? – спросил у Эдмундо Бомбей.
- У Леки виза не началась, - бросил тот, продолжая препираться с пограничником.
- Какая ещё виза? – Бомбей недоумённо обернулся к Леке, которая напряжённо слушала препирания Эдмундо и немца.
- Шенгенская… - вздохнула Лека.
- На кой чёрт она тебе вообще нужна?
- У меня нет латвийского гражданства, - пояснила Лека. – Только вид на жительство. Поэтому, для въезда в Германию и дальше мне нужна шенгенская виза.
- Вот чёрт! Так она у тебя есть или нету?
- Есть, - кивнула Лека. – Но она начинает действовать только сегодня в полночь.
- Так ведь уже почти десять!
- В том и дело, - обернулся к ним Эдмундо. – Он говорит, что она - при этом он театрально ткнул попеременно указательным пальцем в сторону уходящего куда-то немца, а потом в Леку - не имеет права въехать в Германию, пока не началось время действия визы.
- Да какая ему, нафиг, разница, - началась эта виза уже или она начнётся через два часа в Германии? – раздразнился Бомбей. – Ведь она же есть!
- Я тоже так думаю, - важно кивнул Эдмундо, - его явно смешила вся эта ситуация. – Но он - Эд снова ткнул указательным пальцем в ту сторону, где, в какой-то будке, исчез пограничник - явно имеет особое мнение на этот счёт.
- И куда он урыл? – поинтересовался Бом.
- Я попросил его позвать какого-нибудь начальника, - пояснил Эдмундо.
- Думаешь, поможет? – спросила Лека.
- Вряд ли. Это ж немцы! – Эдмундо всё ещё веселился. – Но зато пообщаемся…

Начальником немца-пограничника оказалась немка-пограничница, - низкорослая и округлая. Для более убедительного общения, Бомбей с Эдмундо выбрались из машины. Хотели было выбраться и Лека с Ла, но немка дала им решительный знак оставаться на месте. Начался обмен мнениями, в котором обе стороны, точно два берега туманной реки, никак не могли нащупать мост обоюдоприемлемой логики, которая разрешила бы ситуацию.
Бомбей с Эдмундо изо всех сил не могли понять, какой высший смысл в том, чтобы не пускать человека в страну только на том основании, что его виза - настоящая и легальная! – начнёт действовать только через два часа. Это ведь такой пустяк! Простая формальность!
А начальница-немка с ещё большей горячностью не могла понять, как это они не хотят признать, что есть в этой жизни святое, - порядок! И человек с неначавшейся визой не имеет никакого - абсолютно, совершенно, ни при каких обстоятельствах никакого! – права находиться на священной территории Германии. В конце концов, она уже почти кричала и, размахивая руками, почти до земли сгибалась, приобретая очертания неуклюжей утки, утверждая, что Лека не сможет пересечь немецкую границу, даже если до срока действия визы останется пять минут. Две минуты! Одна! Даже, - пять секунд!

Переговоры закончились обоюдным недружелюбием. Надо было возвращаться в материковую Польшу и там ждать наступления ровных двадцати четырёх ноль-ноль.
Но тут возникла ещё одна трудность. Когда Эдмундо тронул Щуку, чтобы развернуться на свободном пространстве впереди, начальница-немка опять впала в неистовство. Оказалось, что начинающееся впереди пространство уже являлось неоспоримой собственностью Германии, а потому Лека не имела никакого права телесно проявиться там. Даже на сантиметр! Пришлось, вызывая раздражение скопившихся сзади автомобилей, выбираться из погранзоны Щукиной попкой вперёд.

- Что ж ты сразу не сказала? – спросил Бомбей, когда они медленно катили по улицам приграничного польского городка, пытаясь отыскать бар, где можно было бы провести время до полуночи.
- Да я даже не подумала, что это настолько важно, - виновато улыбнулась Лека.
- А почему у тебя нет гражданства? – поинтересовалась Ла. – Ты недавно в Латвии?
- Да, нет, - давно живу, - вздохнула Лека. – Просто, когда была возможность получить его автоматом, я как-то её пропустила. А теперь целая возня с этим. Так что я сейчас как бы никто…
- Сучка беспородная! – выпалил вдруг Бом.
- Кто? – удивилась Лека, а Бомбей тут только осознал, что говорить подобные слова барышне, с которой знаком немногим более суток, вообще-то не принято.
- Друг у меня был, - пояснил он слегка виновато. – Ну, ещё в прошлой жизни. И я ему однажды собаку подарил. Прибилась на улице маленькая дворняга. А у нас в семье уже была собака. Ну, я эту Эльзу к Филу и отвёл. Он один тогда жил, - старики на заработках в Алжире процветали. Эльза прижилась. Классная была собачонка! Даже Папа Коля с Мамой Лизой с нею согласились, когда вернулись. Единственно, Мама Лиза потребовала, чтобы Фил отвёл Эльзу в ветеринарку получить какие-то там бумаги на неё и прививки сделать. Ну, короче, чтобы она официально у них проживала. Фил отвёл. А потом всем эту бумажку Эльзину показывал. Там было две графы. В одной было записано: Сука. А в другой: Беспородная.
Он посмотрел на Леку и вылыбился самым дружеским образом. Все рассмеялись. А прозвище так за Лекой и осталось. Она и не обижалась.

Как они не старались рассчитать время точно, но всё равно оказались на границе за пять минут до полуночи. И, как и предсказывала немка-начальница, эти пять минут пришлось простоять на месте.

В Германии они пару раз остановились, - один раз по нужде, в другой раз перекусили в придорожной забегаловке. А потом все постепенно уснули, и Бомбей вёл машину в полной тишине. Ему не раз приходилось слышать о том, что водители не любят, когда в дальней поездке кто-то спит рядом с ними, - тогда, мол, и самого в сон клонит. Но Бомбею, наоборот, нравилась такая ситуация. Вот чего он на самом деле не любил, так это попутчиков и вынужденных разговоров с ними. Единственной, кого спокойно и радостно принимал в компанию, была Ла. Так что теперь ему только на руку было то, что всех сморил сон, - можно спокойно пребывать в пространстве между собой, ночной дорогой и случайными пригоршнями мыслей о том мире, который рассекала бессловесная Щука.
Он вёл машину по ночному автобану, радуясь, что в этой стране не нужно заботиться о превышении скорости. Автопилот не включал. Бом вообще редко им пользовался, - с автопилотом исчезало ощущение интимного контакта с автомобилем.
Вскоре стало накатывать одно из тех ощущений, которые проявились как следствие открытой им когда-то «практики Моста», которая заключалась в умении удерживать сознание в полугипнотическом состоянии между бодрствованием и сном. Мысли успокоились, а потом словно вообще исчезли, превратившись в некую свою противоположность, которую он, не умея объяснить, что оно такое, окрестил - «плавные блоки смыслов и ощущений». Блоки эти безмолвными островами проплывали, не распадаясь на отдельные рассуждения. Внимание перестало быть колючим и похожим на луч, - оно распласталось по всему окружающему, а потом дальше, дальше, в то пространство, которое относилось скорее к абстрактному миру осознания, чем к тому, что люди привыкли называть реальным миром плотных объектов. Хотя и этот плотный мир тоже никуда не делся. Он по-прежнему был здесь. И в то же время это был уже далеко не тот же самый мир. А Щука катила, катила, катила по этой совокупности пространства и времени, в которой ни пространство, ни время не имели больше особого логического значения…
В первый момент Бомбей хотел было отогнать надвигающееся ощущение, поскольку, хотя у него и был опыт вождения в таком состоянии, но это всегда случалось дома, во время поездок по уютным дорогам литовской провинции, а здесь всё-таки был «большой мир», но потом он успокоился. Ночь, дорога свободная и широкая, - что может случиться?..
Но случилось.
Бомбей прозевал правильный съезд с развилки и вскоре с ужасом осознал, что Щука въехали в Мюнхен. И это была засада!
Было около семи утра, но пик уже начался, и Щука оказалась в огромном бетонном желобе, по которому двигался поток машин. И было невозможно ни то, что повернуть обратно, но даже свободно перестроиться в нужный ряд. Бом запаниковал. Он вообще не любил езды в крупных городах и всегда терялся там, а попасть в немецкий мегаполис, да ещё в час пик, - это было выше его сил и способностей.
Желоб никак не кончался, потом плавно перетёк в другой, с ещё большим количеством автомобилей. Вскоре обнаружилось, что порядочные немцы чутко реагируют на сигналы поворотника и вежливо позволяют перестроиться из ряда в ряд. Это успокоило Бомбея и он сообразил, что следует держаться правее, чтобы при малейшей возможности постараться улизнуть в какой-нибудь правый съезд, потом ещё правее, пока не получится каким-то чудом выбраться обратно на автобан.
Но чудо не торопилось. Один съезд направо он проворонил, в другой не свернул сознательно, потому, что указатель перед ним содержал какую-то совсем несуразно-промышленную надпись.
Эдмундо открыл глаза и, выпрямившись на сидении, огляделся по сторонам. Потом надел очки и снова огляделся.
- Мы в жопе? – спросил он.
- В полной! – подтвердил Бом.
- Ну, ладно, - заключил Эд, снял очки и опять улёгся на сидении, закрыв глаза.

Бомбей просто обожал вот эту способность Эдмундо никогда не унывать, хотя сопутствующая ей флегматичность Эда, порой, дразнила. Сейчас Бом был особенно рад, что Эд, то ли на самом деле уснул, то ли вид такой сделал. Теперь ему только мешали бы любые советы или попытки помочь.
Наконец мелькнуло что-то нужное на указателе. Инсбрук! Бом чуть не вскрикнул от радости и кинул обтекаемый фюзеляж Щуки вправо…
На автобане остановился у первой же заправки и растолкал Эдмундо, который и в самом деле спал.
- О! – удивился тот. – И как ты выбрался?
- Наше дело правое! – буркнул Бомбей, вылезая из машины.

Эдмундо, внутри, переполз на водительское сидение.
- Может, выпьешь кофе? – предложила ему проснувшаяся Ла.
- Выпью на заправке, - кивнул Эдмундо в сторону бензоколонки, на которую Бом не стал заезжать. – Где мы есть? – спросил он.
- Мюнхен проскочили, - объяснил Бомбей.
- Ага… в твоём способе говорить это называется, - проскочили? – съехидничал Эдмундо и, аккуратно подав Щуку немного задним ходом, зарулил на заправку.

Они размяли ноги, выпили кофе не из своего термоса, а из аппарата в магазинчике и полезли обратно в машину. Бомбей предложил Леке занять место рядом с водителем, а сам забрался в «купе» к Ла и моментально уснул.

- Может, пусть спит? – запустил сознание Бомбея вопрос-предложение, сделанное голосом Ла.
- Нечего! Нечего! – бодро ответило голосом Эдмундо.
Бомбей вынырнул на поверхность действительности и обнаружил Эда, пялящегося на него из-за спинки водительского сидения.
- Вставай, мудила! – потряс он ногу Бомбея.
Левое стекло очков Эда было до половины запотевшим. Сквозь раскрытые дверцы в машину вкатывался свежий зимний воздух.
- Мууудииилллоо… - протянул Эдмундо и пошлёпал губами, словно хотел распробовать слово на вкус. Потом повторил ещё раз:
- Муууддзззииил-ло… Знаешь, чем дальше, тем больше мне нравится русский!
Эд хорошо говорил по-русски. И при первой встрече трудно было догадаться, что это не родной для него язык, - небольшие заминки легко можно было отнести на счёт его флегматичности.
- Мудило, - это что-то большое, важное, мягкое и тёплое, - заключил Эдмундо. – Прямо, как ты сейчас…
Он, как-то забавно перенеся сразу обе ноги за дверцу, выпрыгнул из машины, потянулся по-кошачьи и направился к Леке, которая стояла у невысокой каменной ограды и лепила снежок. Шнурки на ботинках Эда, по обыкновению, волочились по земле.
- Где мы? – спросил Бом у Ла.
- Австрия. Ты есть хочешь?
При других обстоятельствах этот вопрос был бы бессмысленным, - и Бом, и сама Ла имели обыкновение питаться один раз в день и всегда вечером. Но в путешествиях этот режим иной раз сбивался.
- А что тут можно найти? – спросил Бомбей, уже успевший разглядеть, что Щука стоит на парковке у небольшого кафе.
- Ещё не знаю…

В кафе была обычная придорожная дребедень, которой они все и позавтракали, пробуя куски блюд друг у друга. Потом пришёл черёд посещения «сувенирного плюс всякой дряни» магазина и туалетов. На выходе из туалета, возле блюдца, в которое граждане-проезжающие скидывали свои добровольные пожертвования за возможность культурно облегчиться, обретался сухонький мужик лет пятидесяти, одетый в белый халат поверх зимней куртки. Он беседовал с другим мужиком, - того же возраста, но без белого халата. Беседовали они… по-русски. Бомбей от удивления даже замешкался на выходе, пытаясь понять, о чём разговор. Но так толком и не понял, - какой-то пекарь (то ли фамилия, то ли должность) завалил стену дома, а жена (имя мужа неразборчиво, вроде немецкое), - дура, потому что…

- Ты здесь футбольного мяча случайно не видел? – встретила его вопросом Лека, когда Бом подошёл к машине.
-Где? – искренне удивился он.
- Ну, там, - кивнула Лека в сторону магазинчика.
- Футбольного мяча? – тщательно выговаривая каждое слово, переспросил Бом.
- Ага! – сияя, словно Вифлеемская звезда, подтвердила Лека.
- А почему бы тебе самой не посмотреть?
- Так я смотрела. Но там столько всего навалено, что у меня в глазах потемнело. Может, не заметила? Вот, на всякий случай, у всех и спрашиваю…
Лека всем существом излучала какое-то придуравошное свечение.
- Сучка ты беспородная! – улыбнулся Бомбей.
- Ага! – радостно согласилась она и чмокнула Бома в щёку.
И тут его осенило:
- Ты первый раз за границей?
- Ага! – ещё более радостно согласилась Лека.
- Тогда понятно. У меня похоже было, когда я первый раз в Лондон попал, - улыбнулся Бомбей. – Только я мячиков не искал. Кстати, на кой он тебе?
- Я Славке хочу мяч привезти. В подарок.
- Он у тебя футболист?
- Заядлый! – подтвердила Лека.
- Тогда у него и так должен быть мяч, - сделал логический вывод Бомбей.
- Да, но не отсюда ведь!

Бомбей открыл дверцу и поинтересовался у Ла, которая приводила в порядок «купе», остался ли в термосе кофе, или имеет смысл наполнить его в кафе. Ла ответила, что уже сделала это.
К машине, с таким видом, словно он только что наголову разбил всех маньчжуров в окрестностях Халкин-Гола, приближался Эд. Шнурки он так и не завязал.
- Ты случайно на футбольный мяч не натыкался? – поинтересовался у него Бомбей.
- Я его уже спрашивала! – рассмеялась Лека и толкнула Бома в бок.
- Сколько ты в блюдечко положил? – спросил Эдмундо, имея в виду туалетные пожертвования.
- Евро.
- А я, - ничего! – важно заявил Эд.
- Жаба? – поинтересовался Бом.
- Нет. Просто нефиг в Австрии по-русски болтать! У меня дезориентация начинается…

Все забрались в машину. Теперь Бомбей сел впереди, на пассажирское сиденье, а Лека переместилась в «купе» к Ла.
- Мы Инсбрук проехали или ещё нет? – спросил он, когда Эдмундо вывел машину со стоянки.
- Откуда я знаю?
- Так куда ж ты тогда едешь?
- Я? Я, - в Италию? А ты?
- А я в Испанию.
- Приятно было поболтать, - Эдмундо помахал рукой в воздухе, словно прощался.
- А серьёзно? – улыбнулся Бом. – Был уже Инсбрук?
- Я вполне серьёзно тебе говорю, - понятия не имею. Я рулю в Италию, - следующий пункт нашего маршрута. И не обращаю внимания на подобные пустяки, как… Как ты там обозвал? Инсбрук?

Бом вздохнул и откинулся на сидении. Если уж Эд начинал дурачиться, то лучшее, что можно было сделать, так это переждать.
За окном бесшумно пировали горные пейзажи. И, несмотря на то, что всё это было величественно и красиво, Бомбей ждал, когда же оно всё закончится. И настанет Италия. И будет теплее. И солнечнее…
Он почти задремал, когда Эдмундо, вдруг, толкнул его вбок и сказал:
- Отвечаю на твой вопрос. Мы не были в Инсбруке. И никогда в нём не будем.
Он указал, привлекая внимание, в лобовое стекло, и Бомбей успел разглядеть дорожный знак. Это был съезд на Инсбрук. Они проехали прямо…

5

В Италии было совсем не тепло. И совсем не солнечно. Полоскал дождь. Эдмундо, в ответ на тоску Бомбея, заметил, что ничего другого ждать и не следовало, - это ведь северная Италия, практически та же самая Австрия. На что Бом капризно возразил, что поскольку южная Италия не входит в их планы, то не стоит её даже поминать. И что лучше Эду придавить педаль газа и побыстрее добраться до чего-нибудь южного. Например, Франции.
Но побыстрее не получалось. Они почему-то блудили. Переворачивали атлас дорог и так и эдак, следили за развилками во все глаза и всё равно периодически сбивались с дороги.
В Монако въехали около девяти вечера.

Наконец-то было теплее. Разумеется, относительно середины января. Припарковав Щуку на какой-то улице, направились к набережной. Было безлюдно. Из старинного особняка вышла пожилая женщина, ведя на поводке двух безупречно породистых больших собак. Все заулыбались. Женщина тоже улыбнулась им в ответ.
- Буржуи… - благостно протянул Бомбей.
- Что будем делать? – весело спросила Лека.
- Как что? Есть, конечно! – объявил Эдмундо.
Поесть Эдмундо любил. И делал это ответственно. Блюда он выбирал долго и придирчиво. А потом, словно ювелир, орудуя ножом и вилкой, долго копался в своей тарелке, что-то там разделяя, сортируя и принюхиваясь. В такие минуты он, как позднее заметила Ла, становился похожим на саблезубого крысо-белку из мультфильма про Ледовый Период, который вечно носился то ли со своим жёлудем, то ли с орехом. Только движения Эда были более плавными.
Понятно было, что ужин, - это святое. Но Бомбей с Ла предложили всё-таки сперва прогуляться.

Они пошли вдоль набережной. Впрочем, смотреть здесь было особенно не на что. Тем более ночью. На приколе стояли яхты, некоторые из которых были просто неожиданностью из стекла и пластика. Но чего на них особо глазеть?
На какой-то площадке у порта обнаружилось что-то типа временных боксов для машин, какие-то разметки, знаки в ассортименте, детали.
- На кой здесь всё это? – удивился Бомбей.
- К Формуле-1 готовятся, - сказала Лека. – А может кончилась она…
- К чему? – не понял Бом.
- Ну, у них же тут гонки проходят.
- Гонки??.
- Ну, да. На болидах.
- Что ты плетёшь? Мы тут на Щуке еле маневрировали по их улицам!
- Щука, - корова! – заявил Эдмундо.
- Сам ты, - бык трилёвачный! – обиделся Бомбей за красавицу Щуку.
- Корова! – упрямо повторил Эд.
- Ты бы спасибо этой корове сказал!
Эдмундо спрыгнул с каменного парапета и церемонно раскланялся перед Лекой:
- Спасибо!
- Щуке спасибо! – засмеялась Лека.
- А он сказал, что корове! – ткнул в Бомбея пальцем Эд.
- Дурень! – толкнула его в бок Лека.
Лека ни в коем случае не была коровой.

- Ладно, идём жрать! – объявил Эдмундо и направился к светящимся окнам ресторана. Шнурки его ботинок волочились по мостовой…

Бомбей не любил ресторанов. Особенно, с белыми скатертями на столах. Но выбора в обозримом пространстве не было.
Ресторан был почти пуст. Лишь у одного столика сидели трое мужчин, да у другого, - какая-то пожилая пара. Меню принёс, скорее всего, сам хозяин ресторана. Похоже было, что весь персонал, кроме кухни, был отпущен по поводу несезонья.
Бомбей, не заглянув в меню, сказал, что хочет пиццу. На что Эдмундо резонно возразил, что раз уж они выбрались на побережье Средиземного моря, то стоит попробовать что-то из морепродуктов. Лека и Ла согласились с ним. Но Бому не хотелось морепродуктов. На самом деле он просто не любил за границей разбираться с меню, - всё равно ведь получишь кота в мешке. А ему хотелось просто пожрать нормально и чего-то, что знакомо.
Когда вернувшийся чтобы принять заказ хозяин ресторана услышал про бомбейскую пиццу, он посмотрел на него так, словно Бом во всеуслышание объявил, что совершал неприличный акт не только с его женой, но и со всеми его родственниками, со всеми посетителями его ресторана и, заодно, с военным оркестром княжества Монако. Оказалось, что пиццу у него в ресторане не подают. Пришлось и Бомбею удовлетвориться морепродуктами. Вино было решено взять в количестве одной бутылки, а Бом выбрал пиво, поскольку ему предстояло вести машину.

- Ну, теперь расскажите мне, наконец, куда и зачем мы едем! – объявила Ла, когда хозяин удалился выполнять заказ, а Лека и Бом закурили.
Ла и раньше пыталась поднять эту тему, но Бомбей с Эдом каждый раз успешно уводили разговор в сторону. Теперь же, судя по всему, Ла решительно была настроена получить ответы.
- Мы едем в Сантьяго-де-Компостела, - таким тоном, словно он удивлён вопросом, сказал Эдмундо. – Это такой небольшой город в Галисии. А Галисия находится на северо-западе Испании. Испания, это такая страна, - я тебе потом на карте покажу…
- Ну, хватит дурачиться! – остановила его Ла. – Я серьёзно спрашиваю.
- А я что? Я тебе очень серьёзно объясняю…
- Что конкретно ты хочешь узнать? – спросил Бомбей у Ла, останавливая жестом словоизлияния Эда.
- Что такое Аяуаска? – спокойно спросила Ла. – Это наркотик?
- Ох! – обречённо воскликнул Эдмундо. – Приехали!

Хозяин ресторана принёс вино, и бокал пива. Пока он расставлял всё это, возникла пауза. Хотя смысла в ней вообще-то не было, - вряд ли хозяин понимал русский. Хотя…

- Аяуаска ни в коем случае не наркотик! – объявил Эдмундо после паузы.
- Но тогда, что это? – уточнила Ла.
- Это? Это… шаманский чай такой, - типа пошутил Эд.
- Но что от неё бывает? – не сдавалась Ла. – От неё будут галлюцинации?
- У тебя когда-нибудь были галлюцинации? – поинтересовался Бомбей.
- Нет, не было, - призналась Ла.
- Тогда что именно ты называешь этим словом?
- Ну, я не знаю… Видения какие-то.
- А у тебя бывали видения?
- Нет.
- Вот, потому я и говорю, что нет возможности объяснить, что происходит, когда выпьешь Аяуаски. Видишь, ты даже никогда не переживала ни галлюцинаций, ни каких-то видений. Ты говоришь о том, о чём только слышала. Тогда как можно что-либо объяснить? Если я скажу, что то, что случается под воздействием Аяуаски не является галлюцинациями, что это тебе даст?
- Ты очень умный! – констатировал Эдмундо, ткнув в Бомбея пальцем. И добавил: - И хитрый!
Они рассмеялись.
- А мне кажется, что вы просто уходите от вопроса, - заявила Ла.
- Мы не уходим! – возразил Эдмундо. – Мы упорно едем навстречу вопросу! Подожди просто. Вот после Аяуаски у тебя будет множество настоящих вопросов…
- Я тоже понятия не имею, что нам предстоит! – весело вставила Лека.
- Но почему надо пить Аяуаску? – не сдавалась Ла. – Зачем это нужно?
- Да ничего не надо!
- О! Это большой вопрос!
Бомбей и Эдмундо одновременно подали свои реплики и снова рассмеялись.
- На самом деле тут нет никакого надо, - попытался разъяснить Бом. – Надо, - не подходящее здесь слово…

Снова возникла пауза, пока хозяин ресторана приносил и расставлял тарелки с морепродуктами.
- Но как вы вообще придумали её пить? – спросила Ла, когда он удалился. – Откуда про неё узнали?
- Это длинная история, - раздумчиво произнёс Эдмундо, принимаясь за сортировку и вынюхивание содержимого своей тарелки. – Был такой мужик, которого звали Карлос Кастанеда. Однажды он встретил другого мужика, которого звали дон Хуан Матус…
- Кастанеда, это чьи книжки ты читаешь? – уточнила Ла у Бомбея.
Тот угрюмо кивнул.
- Ну, и? – подтолкнула Ла умолкнувшего Эда. – Это у Кастанеды было написано про Аяуаску?
- Нет, - возразил Бомбей. – Кастанеда писал о Мескалито.
- Что такое Мескалито? – уточнила Ла.
- Ох! – воскликнул тоскливо Эдмундо, которому явно хотелось наконец-то погрузиться без остатка в процесс принятия пищи. – Ну, к чему эти бесполезные разговоры?
Он отложил нож и вилку и посмотрел на Ла.
- Подумай обо всём этом так. Если бы Аяуаска была чем-то плохим, наркотиком или ещё какой-нибудь дрянью космического масштаба, разве он – Эд ткнул в Бомбея пальцем - повёз бы тебя её пить?
- Никогда! – ответила Ла. Она была уверена, что Бом не сделает ничего такого, что могло навредить ей, скорее сдохнет.
- Ну, так и успокойся, - сказал Эдмундо. – Просто прими всю эту ситуацию, как данность. А поговорим обо всём потом… после чаепития…
Он улыбнулся и, прежде, чем окончательно погрузиться в свою тарелку, добавил:
- Если у тебя, конечно, тогда ещё останется желание болтать…

И Ла успокоилась.
Но на Бомбея вопрос Эда, который, по всей видимости, оказался решающим для успокоения Ла, произвёл обратное действие. И, пока все ели, он, ковыряясь в своих морепродуктах, погрузился во внутреннюю грызню двух бомбеев.
То, что он мог бы умереть за Ла не вызывало сомнений ни у одного, ни у другого Бомбея. Противоречия возникали относительно причин или мотивов такого поступка.
« Вот только не надо здесь хоругвями плескать и героя из себя корчить!», - иронично и саркастически увещевал один Бомбей: «Тоже мне, - Данко с Сусаниным в одной обёртке! Конечно, ты сдох бы, куда б ты делся? но вопрос-то в другом. ради чего? ради Ла? не смеши мои пёрышки! да плевать тебе на неё, по большому счёту. как и на всех остальных, ради которых ты подыхать собрался. просто, если бы ты этого, в случае нужды, не сделал, то как бы ты дальше жил? да тебя бы совесть изгрызла, точно голодный пёс промёрзшую булку! у тебя ведь есть совесть, правда? и совесть есть. и принципы моральные. и комплексы всякие, - даже базальные. и эта, как её? душа? а ещё безупречность, правда? ты ведь хочешь быть безупречным, маленький? так что, по большому счёту, сдох бы ты ради собственного внутреннего комфорта, ради своего психологического баланса, ради спокойствия души своей… и где ж тогда правда, брат?...
Другой Бомбей, по обыкновению, молчал. Ему нечего было возразить. И нечем. Не было у этого Бомбея слов, понятий, определений. Не мог он ничего доказать или объяснить. Геройство, мораль, совесть и даже та самая безупречность не имели для него никакого значения. И даже вот этого «ради» он не понимал. Не было никакого, - ради. Всё просто совершалось, случалось, делалось. И не объяснить, - как. И в этом «сдохнуть ради» не было ни ради, ни самого сдохнуть. Всё просто случилось бы, как бы само…
«Перечитай труды классиков!», - не унимался первый Бомбей: «Там всё замечательно расписано, чего на самом деле стоит людской героизм, и что стоит за ним. да хоть того же старину зигмунда припомни. и карла густава тоже…»
Бомбея едва не стошнило. Как раз в этот момент он выловил из своей тарелки нечто, напоминающее лишённого жилища слизняка. А тут ещё Фрейд… Бом вспомнил то давнее утро, когда он, зачитавшись на всю ночь Фрейдом, выбрался в уборную по малой нужде. Он стоял, опершись левой рукой о стену и тускло глядел на упругую струю, бесконечно долго проистекающую в белый зёв унитаза. И ему вдруг отчаянно расхотелось жить. Ведь если всё обстояло именно так, как описывалось у зазнайки австрийца, то это всё, для Бома, теряло всякий смысл. И появлялась лишь скука, тоскливая предопределённость и ещё что-то, чему он так и не подобрал названия, но что вызывало глобальную тошноту от одной мысли о продолжении жизни…

… Они опять блудили. Почему-то никак не удавалось выскочить на основную трассу. Смотрели во все глаза на указатели, - и Бомбей у руля, и сидящий рядом Эдмундо, но всё равно блудили. Пару раз Бомбей, рискуя нарваться на неприятности, включал аварийную сигнализацию и ехал сотню, а то и две метров задним ходом, чтобы вернуться к развилке, которую они проскочили. В конце концов Ла объявила, что это всё от усталости, и что им следует доехать до какого-нибудь мотеля и нормально выспаться. А Эдмундо принялся возражать, что у них напряг со временем, так как им нужно встретить Сержа и Коту в аэропорту Мадрида. На что Ла резонно возразила, что если они и дальше будут так плутать, то рискуют опоздать не только в Мадрид, но и в Сантьяго. В конце концов, все с нею согласились, и было решено остановиться у первого же мотеля, который себя проявит на их пути. Успокоенная таким решением Ла вскоре уснула. Лека последовала её примеру.

- Рисковая она девка, - тихо сказал Эдмундо Бомбею, имея в виду Ла. – Я думал, ты ей хотя бы что-то объяснил…
- А Лека? – спросил Бомбей. – Она ведь тоже не в курсе.
- Ну, Лека, - авантюристка. В хорошем смысле. Она много где перетёрлась. А Ла… Она ведь…
Эдмундо пошелестел пальцами в воздухе, пытаясь подобрать нужное слово.
- Консервативна? – подсказал Бомбей.
- Ну, что-то типа того, - согласился Эд.
- Так я и сам, - консерватор! – усмехнулся Бомбей.
Эдмундо наклонился к нему, словно пытаясь разглядеть в тусклом свете приборов лицо Бомбея. Потом, откинувшись обратно на спинку своего сидения, констатировал:
- Точно! Настоящая консерва!
Бомбей улыбнулся.
- Помнишь, когда мы первый раз собирались пить Аяуаску? – спросил он: - Я ведь просто трясся от какого-то страха… Нет, даже не страха. Это что-то другое. Не знаю, как определить. Что-то во мне подозревало, что мне пиздец будет. А ведь я уже имел, в своё время, опыт и с Травой, и с колёсами всякими, и даже по малолетству сезон на игле просидел. Правда, - совсем не понравилось…
- И что? – поинтересовался Эдмундо.
- Спрыгнул. Переболел, конечно. Но не так чтобы сильно…
- Да нет, я про Аяуаску. К чему ты тот первый раз вспомнил?
- Я тогда слукавил, - улыбнулся Бомбей. – Я сказал тебе, что, по ошибке, съел накануне свинины в кафе. Ну, думал, что мы, по этому поводу, всё отменим… На самом деле никакой свинины я не ел. Я просто жутко мандражил.
- И?
- Что, - и?
- Дальше-то что? – нетерпеливо взмахнул руками Эдмундо. – Говоришь, говоришь, - а фишка в чём?
- Ааа… Ну, не знаю. Это насчёт консерватизма. Я ведь, в отличие от Ла, вроде всякого повидал, а дрожал, словно сукин сын, оторванный от сиськи. Так что, ещё неизвестно, кто из нас более консервативен. Она ведь вообще…
- Ну, и что? Тоже мне, - консерваторы! В конце концов, ты ведь пил тогда. А Ла едет пить теперь. Главное, что всё случается…
- Вот именно, - случается, - усмехнулся Бомбей. – И чаще всего, чуть не вопреки нашей воле. Не будь я тогда таким важным, я бы тогда просто признался, что боюсь и отказался пить. А не придумывал бы нелепые отмазки, которые ты легко отмёл. Помнишь, ты сказал, что, мол, вчера, - не считается! И у меня не было выхода. Так что, я тогда пил Аяуаску только благодаря тебе. А Ла теперь едет только потому, что доверяет мне… Вряд ли она сама, по своей воле, решилась бы на всё это. Так что…
- Так что, не проскочи поворот! – скомандовал вдруг Эдмундо, привлекая внимание Бомбея к светящейся невдалеке рекламе отеля.

Бомбею приснилось, что он опять встретился с Георгием. В действительности Бомбей понятия не имел, кто такой этот Георгий. Но во сне он знал, что Георгий помогает бежать из мест заключения.
Метод был такой. Георгий выезжал на своём чёрном автомобиле на взлётно-посадочную полосу аэродрома, куда садились самолёты с заключёнными. Поскольку машина Георгия представляла собой помеху, то самолёт притормаживал, не доезжая до терминала. Охранники выбирались наружу, чтобы помочь Георгию оттолкать его автомобиль, который, якобы, внезапно заглох, в сторону. В это время одному из заключённых удавалось улизнуть с борта.
Тонкость этого манёвра заключалась в том, что Георгию нужно было застрять в таком месте, где садящийся самолёт уже закончил необходимое торможение и просто катился, подруливая к терминалу.
- Надеюсь, сегодня я угадаю! А то в прошлый раз меня чуть в клочья не разнесло - слишком близко остановился, - весело проговорил Георгий и, залпом допив свой кофе, направился к автомобилю.
Бомбей пожелал ему удачи и тоже вышел из кафе. Ему, как заключённому, предстояло улизнуть с садящегося борта…

Бомбей бежал, не оглядываясь. Он знал, что Георгий остановил машину правильно. И теперь, вместе с охранниками, откатывает её в сторону. Но у Бомбея было мало времени. Сейчас машину уберут, самолёт подкатит к терминалу, и там обнаружат пропажу заключённого. Включатся сирены и прожектора…
К счастью, была зима. И к тому же, - темно. Поэтому белый лист будет не слишком заметен на фоне снега. А Бомбей и был таким листом. То есть, он был человеком, конечно. Но это пока бежал к ограде. А когда к нему приближался луч прожектора, Бомбей становился белым листом. Переждав, бежал дальше.
Последний раз он стал белым листом в тот момент, когда перелезал стену с колючей проволокой наверху. Здесь он заволновался. Белый лист будет хорошо заметен на тёмной проволоке. Но всё обошлось. Прожектор скользнул по нему, не задержавшись. И после этого сам Бомбей скользнул вниз и пошёл по улице, торопясь прочь от забора.
На улице лежал летний вечер. Заходящее солнце окрашивало пространство приятным оранжевым кадмием. Какая-то женщина остановилась и безмолвно ткнула пальцем в полосатую робу заключённого, в которую был одет Бомбей. Бомбей спохватился и, на ходу, вывернул наизнанку полосатую куртку. Её внутреннюю сторону он, ещё в заключении, предусмотрительно выкрасил в чёрный цвет, израсходовав на это весь запас чернил для татуировок. Теперь на нём была чёрная куртка. А полосатые штаны… Ну, и что? Дизайн такой…
Бомбей пристроился к какой-то экскурсии, которую вела по старому запущенному саду строгая женщина. Она рассказывала о бывших хозяевах усадьбы, которые, по её словам, принадлежали некой тайной организации, типа масонов.
Группа экскурсантов обошла заросший пруд и остановилась на бетонной площадке. Экскурсовод рассказала, что во время войны здесь был бункер командования. А взгляд Бомбея привлекли два сосуда, которые лежали в жухлой траве. Бомбей поднял один. Это была небольшая греческая амфора, - такие Бомбей видел когда-то на раскопках в Ольвии.
Женщина-экскурсовод подошла к нему.
- Да, здесь до сих пор можно иногда найти всякие древности, - сказала она. – Особенно после дождей.
Бомбей не ответил, разглядывая свою находку. По всем признакам, амфора явно была древней. Но его настораживала надпись на внутренней стороне горловины. Надпись была похожа на какой-то современный производственный штамп. Приглядевшись, Бомбей начал даже различать английские буквы и какие-то цифры. Почему-то возникло ощущение, что штамп, - военный. Бомбей ещё приблизил к глазам амфору, пытаясь разобрать, что же там написано.
- Не делай этого! – воскликнул кто-то внутри Бомбея.
Но было поздно. Амфора словно бы втянула в себя Бомбея. А потом он оказался в небольшой комнате, залитой электрическим светом. Он поставил стакан на стол и огляделся.
В комнате было трое мужчин. Одеты они были в строгие чёрные костюмы. Так же консервативно был одет и сам Бомбей.
- Так, где же Георгий? – спросил один из присутствующих мужчин каким-то плохим тоном.
Бомбей насторожился. Он не знал, о каком Георгии идёт речь.
- Ты, конечно, не скажешь? – спросил тот же мужчина.
Теперь Бомбей сообразил, что этот вопрос, как и первый, задан ему.
- Кто такой Георгий? – спросил Бомбей.
- Да вот он сейчас зайдёт, - тогда скажешь!
Мужчина недобро оскалился. Двое других мужчин подошли к Бомбею и крепко ухватили его за локти.
-Э! – возмущённо воскликнул Бомбей.
- Пора, - кивнул головой тот мужчина, что задавал вопросы.
Двое мужчин, державшие Бомбея, попытались свалить его на пол. Бомбей сопротивлялся.
- Бесполезно, - сказал третий мужчина. – Ты ведь сам выпил таблетки!
Бомбей испугался. Он вспомнил, что только что действительно запил водой какие-то таблетки. Теперь стало ясно, что он попал. И попадалово это будет мучительным. Он постарался собрать всю свою волю, чтобы не поддаться действию лекарств.
Сознание сопротивлялось. А вот тело… Ноги вдруг стали ватными, и Бомбей рухнул на пол. Здесь он попытался не терять себя и придумать какой-то выход из ситуации. Было понятно, что от него чего-то хотят. Но чего именно, - Бомбей не знал. Он только догадывался, что цели его мучителей какие-то совершенно чуждые, в каком-то смысле, - нечеловеческие. Понять их, скорее всего, невозможно. А поэтому совершенно неясно было, как себя вести.
Мужчины, казалось, были удивлены, что Бомбей всё ещё сохраняет сознание. Но это, по всей видимости, и не слишком огорчало их. Бомбей чувствовал, что у них припасено ещё какое-то мучительное средство воздействия на него.
Третий мужчина подошёл к тем двум, что прижимали Бомбея к полу. И тогда, втроём, они принялись щипать Бомбея. Это было невыносимо! Возникло ощущение, что его тело начинает уплотняться до какого-то катастрофического состояния, подобного то ли камню, то ли вообще чему-то двумерному. Казалось, что вот-вот наступит некий предел, за которым от Бомбея ничего не останется.
Ему уже не хватало дыхания. Он хотел крикнуть, что сейчас задохнётся, но не мог, да и не хотел делать этого. Это было бесполезно. Ему никто здесь не посочувствовал бы, и не ослабил хватку.
Бомбей разозлился и проснулся…

Сначала он подумал, что проснулся в другом сне, такое с ним иной раз случалось. Но потом мир начал собираться, и Бомбей вспомнил: Франция, отель, дорога…
В номере было темно. Утро ещё не наступило. Бомбей не хотел тревожить Ла, зажигая свет, чтобы записать свой сон. Поэтому он лежал с закрытыми глазами, прокручивая сон в голове и стараясь запомнить все детали. Последний фрагмент сна, связанный с пленением, был беспокоящим. Точнее, беспокоящим было ощущение реальности происходящего, сопровождавшее тот фрагмент. Бомбей знал, что нельзя соглашаться с этой реальностью. И в то же время, её следовало иметь в виду. То есть, нужно было относиться к происшедшему так, как он относился к происходящему во время одной из прогулок с Серёжей-демоном, - признавать реальность, но не отдаваться ей.
Прокрутив в мыслях и ощущениях несколько раз весь сон, Бомбей успокоился и начал опять засыпать. И пока засыпал, вяло пытался вспомнить то, что напоминал ему последний фрагмент. Чем-то всё это было знакомо. Но чем... почему… нет, это всё-таки был сон, не сона… когда сона, то…

Когда они с Ла спустились в кафе позавтракать, Эдмундо и Лека уже были там.
- У них здесь шведский стол! – сообщил Эдмундо. – Так что закидывайтесь побольше!
Но закидываться с утра у Бомбея не получалось. Он съел кусочек гренки, запивая её апельсиновым соком, а потом взял кофе и закурил.
Они сидели на застеклённой веранде. Сквозь открытые окна влетало приятное тепло. Бомбей было пожалел, что у них мало времени, - он совсем не прочь был бы поплескаться в бассейне, который виднелся за верандой. Но потом спохватился, - не лето ведь.
Наконец Эдмундо и Лека завершили своё закидывание, и можно было отправляться дальше.

В Испанию они въехали по трассе между Перпиньоном и Барселоной.

6

… второе слово. как другое …

Эта история не была внесена в наши хроники. Думаю, понятно почему. Она не имеет отношения к Амберу. И подобных историй множество, историй о том, как люди направляются на встречу с другим. Так что любой Хроник знает немало таких рассказов. Кстати, обычно они так и называются, - рассказы. Чтобы не возникало путаницы с тем, что вносится в хроники, с историями. Буду и я придерживаться этого обычая.
Итак, это был рассказ о том, как некие молодые люди отправились на встречу с другим. Чтобы пояснить, что имеется в виду под этим другим, придётся сперва вернуться к слову. Тем более, что оно, как известно, было вначале.

Слово? Но одно-единственное слово это ещё вовсе не слово! Чтобы слово стало словом, должно возникнуть второе слово, а иначе, - где ж слово? Просто, - всхлип невнятный, окрик. Кроме того, второе слово должно быть непременно другим, а не просто ещё таким же.
Например, первое слово – дом. Если второе будет таким же – дом… дом, то это ещё не слово, просто двойное всхлипывание. Второе слово должно быть другое. Например, так: дом горит. Или - дом милый. Чувствуете? Лишь наличие второго, другого слова делает словом и первое. А стало быть появляется то, что мы называем, - язык.
Можно возразить: а зачем тут про слово? Ведь:
Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος, καὶ ὁ λόγος ἦν πρὸς τὸν θεόν, καὶ θεὸς ἦν ὁ λόγος.
То есть речь-то о логосе должна идти!
А мы к нему и подходим. Ведь язык является отражением, проявлением логоса. И подобно тому, как язык складывается посредством слов, собранных в предложения, логос содержит в себе разные логики.
Известно выражение, - женская логика. Да, она порой другая, не такая, как мужская. Однако обе эти логики входят в общий, человечий логос. Можем говорить о китайской логике. Или о логике научной, религиозной, метафизической, - да какой угодно. Любая логика будет иметь своей основой наш, человечий логос.
Собственно, пример такой другой логики был вот в том самом рассказе. Там дважды упоминалось, что во Франции путешественники почему-то «начали блудить». То есть не один раз сбивались с дороги, несмотря на то, что весь прежний путь проделали вполне успешно с тем же самым атласом. Самое смешное, что причину этого они осознали лишь у самой Барселоны, хотя она, эта причина, постоянно буквально маячила у них перед глазами.
Дело в том, что начиная с Франции изменился вид дорожных указателей. Если до этого стрелки указателей были направлены вверх или в стороны, указывая направление движения, то во Франции эти стрелки обращены вниз, указывая на полосу движения, которую следует занять, чтобы в результате оказаться на нужном направлении, поскольку туда свернёт сама эта полоса.
То есть, если, например, литовцы или поляки на вопрос, - как проехать? – отвечают, указывая пальцем прямо или в сторону: двигайтесь в том направлении! То французы и прочие испанцы на этот же вопрос тыкают пальцем вниз и отвечают: езжайте вот по этой дороге, она приведёт! Логика, - другая. Хотя логос один и тот же.
Путешественники, обусловленные привычной логикой, не сразу сообразили, что её пора уже и поменять.
Да и неудачная беседа с немкой-пограничницей являет собой пример двух, почти не пересекающихся логик.

Если с другой логикой всё более-менее понятно, то вопрос с логосом остаётся открытым. Возможен ли другой логос? Не иной! Об ином логосе вообще нет смысла даже заикаться. Пусть только, - другой. И как его хотя бы представить?
Если бы Святое Писание относилось к себе трезво, то есть понимало, что оно всего лишь свод правил некой игры, тогда там могли бы написать такое, например:
… Вначале был логос. И логос был от Бога. И логос был Бог. А потом Бог громко выпустил газы. И возник другой логос…
Ощущает разницу между другим словом, логикой и другим логосом? Да при чём тут запах! Ну, что вы в самом деле? Я же серьёзно.

Ладно. Зайдём с другой стороны.
Есть наука. А у неё есть своя логика. Все три наших инструктора относятся к науке весьма уважительно. Но Капитан Очевидность почти очарован ею. Нет, это я конечно несколько преувеличиваю, говоря о его очарованности. Просто не подберу подходящего слова. Ну, скажем, он в восторге от науки.
Однажды я спросил его о причине такого восторга.
- И что тут непонятного? – удивился он. – Тебе ведь самому, чтобы составить те два списка, что я предложил тебе сделать в начале обучения, пришлось задействовать то, что называют научное мировоззрение, стало быть и включить ту же логику, которую пользует наука.
- Я бы это так не назвал, - растерянно протянул я.
- Не имеет значения, как ты это назовёшь. Суть не поменяется. Чтобы разобраться с теми списками, тебе пришлось обратиться к фактам и трезво отнестись к собственным интерпретациям. Тогда ты этого не понял, но фактически ты выполнял тот же маневр, который дон Хуан вынудил проделать Карлоса, - перенести всю свою картину мира на сторону разума. А в подобной работе научная логика, или назови это как угодно, - лучший помощник.
- А почему не философская? – спросил я. – Мне кажется как раз она лучший помощник в этом деле. Вспоминая тот свой опыт…
Я запнулся, потому как заметил, что Мастер Трезвости старается спрятать улыбку.
- Что? – недовольно буркнул я.
- Ничего, ничего, продолжай, - предложил он, приняв самый серьёзный и благожелательный вид.
Но я уже задумался, вспоминая то время, когда составлял эти списки. И выходило так, что Капитан Очевидность прав. Я отнюдь не философствовал тогда. Больше того, философия лишь запутывала бы и мешала. Тогда мне нужна была только трезвость. И лишь так можно было справиться с заданием, пусть даже и впадая понемногу в тоску.
Мастер видимо понял, что я признал его правоту и сказал:
- Тебе тогда пришлось обратиться к простой очевидности, к фактам. Ровно то же самое делает и наука.
- Что ты называешь фактом? – спросил я.
- Фактом я называю любое событие, регистрируемое органами чувств до вмешательства наших интерпретаций.
- Но разве такое возможно? – возразил я. – Ведь интерпретации начинаются уже в момент регистрации события органами чувств!
- Разумеется, - согласился он. – От этого крайне трудно, почти невозможно уйти, пока мы являемся персонажем по прозвищу человек. Однако эти интерпретации могут быть корректными и, ну, скажем, не совсем корректными.
Он улыбнулся.
- Пример? – попросил я.
- Яблоко упало на голову. Если эта голова принадлежала учёному, он проинтерпретирует это событие терминами созревания, силы тяжести и тому подобными. Если это оказалась голова крестьянина, то он этот факт проинтерпретирует кознями злых демонов или происками врага. Есть разница в интерпретациях? И чьи ближе к факту?
Я понял, что он хотел сказать, но из какого-то упрямства всё-таки угрюмо возразил:
- Но если яблоко упало на голову дона Хуана, то он вполне мог бы расценить это за знак. Что ты на это скажешь?
- Скажу, что с этим тебе лучше обратиться к Мастеру Бо. Моя работа, показать тебе, что огурец не просто иногда всего лишь огурец, а чаще всего так и есть на самом деле.
Он рассмеялся. Я не выдержал и присоединился к нему.

- Твоё возражение справедливо, - сказал он, когда мы успокоились. – Но мы ведь говорили о научной логике, а она подобных вольностей не признаёт. И правильно делает! Наука, если можно так выразиться, - держит свою игру. И только благодаря этому она занимает то особое место в сегодняшнем мире, которое позволяет ей ангажировать любое сознание. Если, конечно, это не сознание полного дурака.
- Но у науки есть и свои недостатки, - возразил я. – Ведь она, какие бы гимны ей не посвящались, неспособна объяснить всё.
Мастер театральным жестом вскинул руки и улыбнулся мне.
- Во-первых, давай не будем называть это недостатками, - предложил он. – Лучше скажем, - свойства. Или правила игры. У науки есть свои правила, а то, что она их строго придерживается нельзя назвать недостатком. Любая игра делает то же самое. Всякая игра обусловлена своими правилами. Во-вторых, никто и ничто не может объяснить всё. Поэтому глупо выкатывать такой упрёк науке. Можно подумать, что ваша игра в собирание хроник Амбера обладает способностью объяснить это самое всё. В действительности проблема заключается не в том, способна та или иная игра всё объяснить, это, как я уже сказал, невозможно. Проблема в том, что всякая игра упускает из виду, что она, - лишь игра. Иначе говоря, учёный, философ, мистик или просто религиозный человек относятся к той игре, которой он ангажирован, абсолютно серьёзно. И верит, что именно его игра способна описать и объяснить то, что, по глупости, называют, - реальность. В итоге он является не более, чем персонажем той или иной игры. Заметь, - даже не игроком! Поскольку для того, чтобы перейти в разряд игрока, ему необходимо относиться к своему занятию, как к игре.
- Но какое преимущество в том, чтобы быть игроком? – спросил я.
- Не тупи! – упрекнул он. – Преимущество игрока в трезвости и осознанности. А кроме того, его нрав становится куда мягче и игривей.
Капитан Очевидность улыбнулся, а я задумался. У меня вертелся ещё какой-то вопрос, но я никак не мог его правильно сформулировать. Наконец, после довольно продолжительной паузы, я сказал:
- Что персонаж, что игрок, они ведь оба – в игре. У игрока как будто есть некое преимущество. Пусть оно, как ты и сказал, в том, что игрок обладает трезвостью и осознанностью. Но что с того? По большому счёту он такой же пленник игры, как и персонаж. Но существует ли возможность оказаться вне игры? Покинуть все игры?
- Об этом тебе лучше поговорить с Мастером Бо или Янтарным Мастером, - ответил Капитан Очевидность. – Сам понимаешь, моя работа ограничена тем, чтобы быть в должности рукояти жезла.
Он улыбнулся, почесал затылок, а потом продолжил:
- Рискуя навлечь на себя праведный гнев вышеупомянутых джентльменов, я бы рискнул сказать так: игра, это наша судьба, как человеческих существ. И ею же, то бишь игрой, обусловлен наш логос, не говоря уж о логике. Игрок может преодолеть логику игры. Но что с того? Он всего лишь перейдёт от логики одной игры в логику другой. А вот есть ли у игрока возможность преодолеть сам логос, это большой вопрос. Вспомни слова того же Кастанеды.
Мастер мгновенье припоминал, а потом процитировал:
- … Является ли синтаксис, который требует начал, развитий и концов для построения высказываний, единственным существующим синтаксисом?
Вот это – настоящий вопрос…

- Пусть тебя не смущает словечко «синтаксис». Фактически, здесь речь о том же человечьем логосе. И настоящая проблема заключается в том, чтобы добраться хотя бы до другого, пусть даже ещё не иного, но хотя бы другого логоса, синтаксиса. Это – настоящий вызов.
- Ага, - согласился я. – И, похоже, что ни одна игра не способствуют решению этой проблемы.
- Ага – кивнул он и предложил закурить.


Вы здесь » Вольные каменщики » Эзотерика » Новая работа Бомбея