Вольные каменщики

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Вольные каменщики » Дайджесты авторских постов » Сергей Боровский


Сергей Боровский

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Элен. Повесть.

http://zu.shamanking.su/viewtopic.php?id=319#p13204

"Каменистая пустыня с редким низкорослым кустарником простирается до самого горизонта на сколько хватает глаз. Зыбкое марево дрожит над поверхностью, должное обозначать перегретую солнцем почву, отдающую атмосфере излишки тепловой энергии. Но это лишь иллюзия. Здесь нет ни солнца, ни воздуха, а мягкое тепло и ровный свет являются сущностями пространства.
Тропинка, по которой я шагаю, едва различима: она вымощена той же галькой, что в беспорядке разбросана вокруг, и лишь некая осмысленность узора делает её дорогой, потенциально могущей куда-то привести. Цвет гальки я раз и навсегда определил для себя как красный, хотя на самом деле он далёк от всех известных моему зрению цветов. Он плотнее и насыщеннее, и как бы самостоятельнее, что ли: его легко представить без всякого подложного материала вообще.
Я не смотрю по сторонам и не оглядываюсь. Во-первых, всё мое внимание сосредоточено на том, чтобы не сбиться с пути. Во-вторых, я точно знаю, что увижу там: бескрайнюю пустыню — по бокам, и древний величественный город, покинутый мной — сзади. Ещё ни разу мне не удавалось удалиться от него на хоть сколько-нибудь значительное расстояние: либо это он преследует меня, либо я топчусь на месте, перемалывая босыми ступнями пустоту.
Мир вокруг постепенно тускнеет и наливается более привычным серым цветом, пока не исчезает совершенно.

- Смотрите на этого героя! Спящим прикинулся, лишь бы только место пожилым людям не уступать!
Морщинистое лицо старухи, увенчанное парой злобных глаз, нависло надо мной. Я неспешно встаю и делаю шаг в сторону, пропуская её. Старуха занимает добросовестно нагретое мной сиденье, продолжая поток бранной речи по моему адресу. Она — идеальный, неиссякаемый источник вдохновения для мизантропов всех мастей. Я примирительно, но без всякой надежды на успех, улыбаюсь ей, и это только сильнее раззадоривает её, поэтому приходится отвернуться и перенаправить слух: на грохот колёс, на вой электродвигателей, на артистичные объявления диктора.
Если верить тому, что он говорит, моя станция будет минут через пятнадцать. На дисплее мобильного — четыре пропущенных звонка. Два номера мне неизвестны. Третий — Тимофея. Перезвоню ему позже, желательно перед самым сном. Иначе я обречён на часовой доверительный разговор о мировых проблемах. Четвертый — номер Алины.
Выбираюсь на поверхность.
- Алло. Ты звонила?
Извиняюсь за задержку, находя оправдание в чрезмерном шуме подземки. Меня с лёгкостью прощают и предлагают вечером «сходить куда-нибудь поужинать». Право выбора заведения остаётся за мной, надо полагать, в качестве мягкосердечного наказания за нерасторопность.
- Хорошо, я тебе позвоню, когда освобожусь. Думаю, часов в шесть, не раньше.
Теперь минут десять пешком. Сначала по аллее, усыпанной облетевшими листьями, затем — через дворы, мимо гуляющих с детишками мам и любителей собак, подозрительно обнюхивающих каждого прохожего.
В офисе почти никого нет, несмотря на поздний, по деловым меркам, час — половину одиннадцатого. Ну, да это объяснимо: мы — коллектив «творческий», и рабочий день наш нормируется только совестью. Вижу на привычном месте Людочку — она всегда там. Не имея ни особых талантов, ни внешности, она старается брать усердием. Год назад я бы обязательно указал ей на неправомерность её ожиданий и дал бы парочку практических советов, но у меня сегодняшнего — другие принципы. В добавок к собственным проблемам.
Я сажусь за свой стол, расположенный островком в море офисной мебели, вхожу в систему и открываю в «Лотосе» проект. Это единственная программа, которой я пользуюсь на рабочем месте. За это мне платят «баснословные деньги», как любит приговаривать Шеф, когда у него не сходятся сальдо с бульдо. Перед глазами возникают знакомые диаграммы и формулы. Сосредоточенно пялюсь на них полчаса, пытаясь вникнуть в суть, но затем оставляю бесплодные попытки. Всё, что я вижу на экране, сделано мной, и без моих пояснений оно — неразрешимая головоломка, но мои способности конструировать из «кубиков» полезные вещи куда-то улетучились. Все мои знания и опыт вдруг превратились в фантомы, в ничего не значащие слова в резюме.
Мне неясно, что делать с этими вновь открывшимися обстоятельствами. Возможно, я продержусь ещё несколько месяцев, избегая планёрок, придумывая уловки и отговорки. Возможно, год. Сколько позволит запас доверия, накопленный годами. А потом всё равно объявлю им честно о своём банкротстве или же словчу, выдумав несуществующие уважительные причины. От немедленной исповеди меня удерживает надежда, что пропавшее в один день мастерство отыщется точно так же, как исчезло, но она тает с каждым днём, по мере понимания природы моих затруднений.
Подходит Вадим.
- Привет! Есть два лишних билета.
Он показывает квитки и рассказывает, куда и зачем. Ему достанется в первую очередь, когда всё обнаружится. Именно он привёл меня в проект, поручившись буквально головой, когда отсеивались кандидаты. Он имел на то веские основания: мы и раньше успешно работали вместе.
От билетов отказываюсь, мотивируя загруженностью личного расписания, чем несказанно удивляю его. По словам критиков это самое знаковое событие в культурном сезоне столицы.
- Как там наша модель? - спрашивает он тогда.
Больше для проформы. Чтобы не загружать себя гипотезами о настоящих причинах моего отказа.
- Цветёт и пахнет, - отвечаю без тени сомнения.
- Есть что-нибудь обсудить?
- Пока не вижу необходимости.
- Ладно. Трудись.
Судя по тому, что он отправляется прямиком в свой отдельный кабинет, «лишние билеты» были сознательным жестом доброй воли в расчёте на что-то взаимное.
За обедом болтаю с коллегами об углеводородах и наших перспективах в новом витке цен на них. Стараюсь соответствовать имиджу туповатого в жизни математического гения. В этой роли я, как в сшитом на заказ пиджаке, поскольку математическую сторону бытия демонстрировать нет нужды. Людочка смотрит на меня с новым приступом любопытства. Мне непонятно, с какими её идеями это связано. О невозможности иметь более высокие отношения с ней мы выяснили давно.
- Ты не мог бы мне показать кое-что? - мягко осведомляется она, когда по её инициативе мы остаемся вдвоём.
«Кое-что» обрастает подробностями, превращаясь в просьбу разобраться в том, в чём я сам теперь испытываю трудности. Девчонка, видимо, определилась в ветвью карьерного дерева. Хвалю её за правильный выбор. Обещаю дать литературу и вводные разъяснения. О сроках не уточняю, но тут же по мылу кидаю пару полезных вводных ссылок. Она безмерно счастлива.
Больше меня сегодня никто не тревожит, и я предаюсь ставшему привычным занятию — смотрю в монитор «между пикселей». В пустоту. Нахожу ей соответствие где-то внутри себя. Водоворот немедленно затягивает меня и выбрасывает где-то «на том конце трубы».

2

Элем. Я стою на улице, примыкающей к главной площади города, между ювелирной лавкой «Диаманте» и Ареной. Народу, как всегда много, но толпа умудряется деликатно обтекать меня, не задевая локтями. Одеты они весьма разнообразно и пёстро. Если задаться целью по ним определить, какое сейчас время года или век, то можно, наверное, сойти с ума от перенапряжения извилин. На мужчинах попадаются и сюртуки, и камзолы, и военные френчи сталинского образца, и шорты. Женщины тяготеют ко всему пышному, но и среди них есть спортсменки и активистки, а также деловые леди и типичные школьные мымры без признаков возраста. Проплывает дамочка с роскошными перьями на голове, но совершенно голая, что касается всёго остального. Оцениваю изящные формы, но потом спохватываюсь и скашиваю к полу глаза — нет, у меня с туалетом всё в порядке: слегка мятые, но всё равно приличные брюки, просторная рубашка навыпуск, широкий ремень поверх неё с пришпиленным к нему мешочком золота. Ноги только босые, но это моя неисправимая слабость — не терплю никакой обуви.
Кто-то дёргает меня за рукав. Оборачиваюсь. Так и есть: безногий нищий на деревянной самодельной тележке. Развязываю мешочек и отсыпаю ему щедрую горсть дьявольского металла. При желании он мог бы набрать его сколько угодно и сам — золото валяется и в сточных канавах, и на многочисленных клумбах, и, естественно, в фонтанах. Но раз есть нищие, должны быть и подающие им. Он с преувеличенной благодарностью принимает милостыню и катится дальше, теребя прохожих.
Я перехожу на другую сторону улицы, пропуская великолепную четвёрку, запряжённую в карету. Следом движется серебристый «Феррари» с открытым верхом, но он наоборот — даёт мне завершить мой манёвр, подавая клаксоном не подобающие статусу авто немелодичные сигналы. Салютую ему в знак взаимной вежливости и оказываюсь на тротуаре.
Галантерейщик на своём обычном месте. Покупаю у него сразу три галстука, не торгуясь, чем вызываю неодобрительное покачивание головой и досадное прицокивание языком. Развожу виновато руками и вообще всем своим видом как бы обещаю исправиться. Галантерейщик только отмахивается от этих традиционных реверансов в его сторону: в следующий раз я поступлю точно так же. Он совершенно справедливо считает меня мотом, прокажённым к тому же чрезмерной доверчивостью.
- Вам нужна хорошая экономка, - говорит со знаменитым одесским акцентом он. - А ещё лучше — заботливая жена. У меня есть на примете две отличных кандидатуры.
- Это интересная мысль.
Я не хочу огорчать его немедленным отказом. Лучше мы сделаем из этого маленький спектакль, разбитый на множество крошечных актиков, разнесённых во времени.   
- Они, надеюсь, обе примерные католички?
- Безусловно! Других бы я не смел вам предложить. Вчера завезли партию кожаных портмоне из Италии, - заявляет он без всякого перехода. - Не желаете взглянуть?
Покупаю два: один — «для себя», другой — «для мамы». Оба они пропадут в моих бездонных карманах навечно. 
- Вас тут, кстати, ждут, - говорит он с оттенком интриги.
- Кто?
- Не знаю.
Он указывает рукой в направлении ратуши, и я замечаю странного человечка в котелке и тёмных очках, прижавшегося спиной к кирпичной стене здания. Он наблюдает за нами и поэтому догадывается, что речь зашла о нём. Галантно приподнимает котелок и слегка наклоняет голову.   
Неспешно подхожу к нему. Боже! В довершение ко всему на нём — клетчатый пиджак, который издалека сливался в просто серый. 
- Мы знакомы?
Я старательно прячу всякое любопытство и придаю своему голосу интонации небрежной скуки.
- Нет. Но я много слышал о вас.
- Хорошего или плохого?
- Познавательного. Я не большой поклонник всех этих оценочных категорий.
- Что так?
- Человеку в них тесно.
За всё время моего пребывания в Элеме это всего лишь второй случай, когда меня кто-либо разыскивает по его собственной инициативе. Первым был Фальк. Он же — единственный, кого я знаю здесь по имени. Поэтому, сделав логическое допущение, спрашиваю:
- С кем имею честь?
- Вы хотите узнать, как меня зовут? - в свою очередь уточняет человечек.
- Ну, хотя бы.
- Вы не поверите: для меня это такая же тайна, как и для вас.
Человечку явно весело от его амнезии, мнимой или настоящей.
- Бывает. А очки вам зачем?
Человечек спохватывается, ощупывает свое лицо и в полном недоумении снимает с себя оправу какого-то дорогого «Ray Ban». Рассматривает её.
- Действительно, - произносит он, окончательно потерявшись.
- Вы, наверное, шпион, - резюмирую возникшие ассоциации. - Или агент секретной полиции прошлого века.
- Помилуйте! - протестует он. - Как такое возможно без вашего ведома?
- Допустим. А дело у вас ко мне какое?
- Да нет никакого дела! - почти кричит обескураженный человечек. - Просто засвидетельствовать, так сказать... Обозначить присутствие и проявить уважение.
Он мне совершенно не нравится, и это ярко окрашенное эмоциями отношение к нему пугает меня больше всего. С какой стати я должен испытывать к нему какие-то чувства?
- У вас всё?
- Да. Простите, если потревожил вас не вовремя.
Кивком принимаю извинения. Смягчаюсь.
- Вы в первый раз у нас?
Над очевидным, казалось бы, вопросом он размышляет неоправданно долго. Закатывает глаза, словно прислушиваясь к шуму в голове.
- Если мне не изменяет память, то да, впервые.
- Советую посетить Арену.
- С удовольствием!
- Сегодня там лекция о вреде переедания.
Сказав эту надменную глупость, оставляю его одного, и мимоходом замечаю, как расклейщики афиш уже выполняют моё устное распоряжение. Лектор, конечно же, Эпикур? Нет. Ошибся. Самохвалов какой-то. Что ж, господин Самохвалов, удачи вам! А я, пожалуй, прокачусь до Химкомбината — они обещали сегодня удивить новой раскраской неба.

3

На циферблате электронных часов — четверть второго ночи. В офисе горит лишь дежурный свет. Хорошо прогулялся. Пять пропущенных звонков, и все — от Алины. Минимум неделя ссоры и разлуки, но я, кажется, равнодушен к этому неприятному факту. Остаётся только объяснить себе, зачем я продолжаю отношения, которые, как видно, нисколько не ценю.
Выхожу из офиса на улицу, инстинктивно закрываюсь рукой от налетевшего ветра, но потом, опомнившись, бросаю это вредное занятие и иду через двор, подставив лицо ненастью. Метро уже закрыто, поэтому собираюсь поймать мотор, как только выйду к дороге.
Три тёмных силуэта на моём пути, излучающих агрессию. В такое время даже хулиганы и разбойники должны отдыхать. По той простой причине, что их потенциальные жертвы давно спят по домам в своих уютных кроватках. А эти — либо очень упорные, либо им некуда идти. Восточными единоборствами я не владею, но у меня в арсенале имеется кое-что получше. Прищуриваюсь, и силуэты исчезают. Запоминаю возникшее ощущение, чтобы через секунду, переведя глаза в обычное состояние, вспомнить его и зафиксировать. Так и поступаю. Дорога свободна, и я выхожу к заветной проезжей части.
Водила просит умеренную плату за свои услуги. Похоже, давно и безрезультатно катается в поисках гонорара. Заползаю в нагретый салон, сажусь намеренно на заднее сиденье, разматываю шарф и снимаю перчатки. Но дистанциироваться и избежать разговоров всё равно не удаётся.
- Видел, что творят? - произносит водила, кивая головой за окно.
Успеваю заметить несколько перевёрнутых машин. Вспоминаю отрывки возбуждённых офисных бесед по теме.
- Чего они хотят?
Спрашиваю лишь потому, что у нашего общения нет благоприятной альтернативы.
- Да понятно чего! - горячится водила. - Денег! Все хотят денег.
- А вы, что же, не хотите?
- Так я вкалываю! Днём на проходной сижу, а ночью — ты сам видишь. А им — вынь да положь!
- Тоже способ, - дразню моего извозчика.
- Способ, - игнорирует наживку он. - Небось, огреблись от ОМОНа по полной. В другой раз умнее будут. Чёрт!
Последнее проклятье относится к обладателю волшебной полосатой палочки, который возникает на нашем пути. В полураскрытое окошко задней двери на меня смотрит официальное бесстыжее лицо, красное от ветра и холода. А может, и от чего покрепче.
- Бомбишь? - спрашивает он у водилы, разглядывая меня с пристрастием.
- Никак нет, командир! Товарища подвожу.
- Как звать товарища?
- Егор, - тупо блефует водила.
Следующим ходом гаишника будет шах и мат. Он уже прикладывает руку к козырьку, чтобы произнести стандартное: «сержант такой-то, проверка документов».
- Паспорта нет, - предвосхищаю его. - Принципиально не ношу. И вам не советую. А то можно потерять. Или ещё хуже: хулиганы отберут. Потом замучаешься восстанавливать. Пороги ваши обивать.
- Откуда мы такие борзые? - удивляется человек в форме.
Прищуриваюсь. Прокручиваю несколько картинок, но ни одна из них меня не удовлетворяет. Ладно. Пойдём человеческим путём. Открываю дверь и выхожу из машины. Мент раздвигает полы своей куртки и расстёгивает кобуру. Его напарник, в десяти шагах от нас, откровенно держит на изготовку «калаш». Мол, у нас всё по-честному, но строго.
- Ну?
Обезоруживающе улыбаюсь. В фигуральном смысле.
- Один мой знакомый говорит, что не бывает таких ситуаций, из которых цивилизованные люди не смогли бы найти выход.
- И кто этот твой знакомый?
- Да вы его тоже знаете. Бенджамин Франклин.
С этими словами достаю кошелёк. Извлекаю американскую сотку и протягиваю её сержанту. Его пальцы оставляют кобуру в покое, берут купюру и аккуратно кладут её в портмоне, вынутый из внутреннего кармана. Он натурально так, по-кошачьи, облизывается.
- А у тебя случайно нет ещё одного друга? А то ты тут наговорил таких гадостей, что я даже нервничать начал.
Неожиданно я чувствую огонь, готовый соскочить с кончиков моих пальцев, но прячу его обратно, и он послушно растворяется где-то в глубине меня. Одновременно с этим приходит знание о том, что отныне он всегда к моим услугам, а также и то, что я никогда не воспользуюсь им по прямому назначению. Ещё одна ступенька вверх по неведомой лестнице. Однако передо мной — вполне осязаемая опасность. С оружием и полномочиями. И у меня нет другого Франклина. Позволителен ли мне маленький фокус при таком раскладе?
Снова достаю стодолларовую купюру из кошелька. Не другую и не копию предыдущей, а ту же самую. Только что прожитый эпизод, воплотившись, снова становится будущим. Мент, сопя от удовольствия, принимает дар и кладёт вожделенную бумажку, как ему кажется, рядом с первым взносом.
- Чо за херня? - удивляется он, обнаружив подвох.
Повторяю противоправный акт дачи взятки ещё раз, окончательно набрасывая тем самым «петлю». По его растерянному лицу я понимаю, что он осознаёт своё странное состояние, выбраться из которого ему не по силам. Жду следующей стадии — паники, и она неизбежно наступает через минуту блужданий по кругу.
- Витёк, что там у тебя? - интересуется напарник с «калашом», устав наблюдать, как его коллега механически выполняет одно и то же движение.
Разрываю «петлю».
- Всё в порядке, - говорит сообразительный Витёк, получая заслуженную свободу. - Пацаны нормальные. Документы подлинные.
Мы едем молча. Водила периодически бросает на меня осторожные взгляды в зеркало заднего вида. Останавливаемся у моего подъезда. Рассчитываюсь с ним, как договаривались.
- А ты крутой! - говорит он на прощание.
- Пустяки, - отвечаю ему совершенно искренне. - Я цирковое заканчивал.

Захожу в квартиру. Включаю свет в прихожей. Снимаю верхнюю одежду. Разуваюсь. И замираю на полушаге — здесь есть кто-то чужой. Пытаюсь привести в норму сердцебиение и тут же понимаю, что ошибся. Здесь БЫЛ чужой. Пару часов назад. Но сейчас никого больше нет. Выводы эти вылавливаются мной «из воздуха», поэтому им можно доверять.
Прохожу в гостиную. Осматриваюсь. На первый взгляд всё на месте. Да и на второй тоже. «Следы» видны на дверях серванта и у столика, где стоит компьютер. Аккуратная стопочка американских денег под прессом офисной макулатуры в целости и сохранности, хотя её щупали и даже пересчитывали. Что тогда они могли искать?
Подхожу к компьютеру, тыкаю кнопку запуска вентилятора. Последний раз включал его пару месяцев назад. На нём установлен пиратский «тетрис» и валяются файлы с прошлых проектов, потерявшие всякую ценность. Возможно, никогда её и не имевшие. Всё, связанное с теперешней работой, я храню на компьютере фирмы. По-другому бы мне и не позволила служба безопасности. Дожидаюсь полной загрузки операционки. Лезу в журнал. Да, так и есть: два часа двенадцать минут назад кто-то авторизовался от моего имени, пока я прохлаждался в Элеме, физически находясь в офисе за десяток километров отсюда. На то, чтобы хакнуть моё кровное железо, у них ума, значит, хватило, а чтобы почистить после себя логи — нет.
Во всём остальном они вели себя так, будто не хотели афишировать свой непрошенный визит. Ни тебе распоротых подушек, ни разбросанного белья, ни скомканных рукописей. Но «наследили» они буквально на каждом квадратном сантиметре. Спрашиваю себя, смог бы ли я воссоздать словесные портреты непрошенных визитёров по их туманным образам. Пожалуй, что нет. Но знаю, что их было четверо. 
Иду на кухню и делаю себе кофе, по ходу пытаясь ответить на главный вопрос: что я за птица важная такая, и почему ко мне проявляется подобное внимание? Возникает лишь одна версия: это как-то связано с тем, чем я занимаюсь каждый день «с восьми до пяти». Да, тема секретная и при определённом на неё взгляде может представлять собой интерес для конкурентов. Но я-то тут причём? Тем более, в теперешнем своём жалком состоянии. Им в офисе порыться нужно. Записку, что ли, им с пояснениями оставить, раз сами не сообразили?
Усилием воли заставляю себя прекратить спекулятивные измышления. Тем они и плохи, что являются всего лишь версиями возможно имевших место событий. Да и от правдивого ответа какой мне толк?
Смотрю в окно, за которым развернулась непроглядная ночь. Вот-вот должен выпасть снег. Завтра московские автолюбители и профессионалы проснутся в новом городе, к которому некоторое время придётся привыкать, оттачивая навыки вождения — друг на друге и на вечно виноватых пешеходах. Нам, завсегдатаям метро, тоже достанется на орехи — хлынет толпа неуверенных в себе владельцев железных коней и тех, кто решит обойтись  без привычного такси. 
Свет кухонной лампы расщепляется на тысячи узеньких фосфоресцирующих полосок — что-то новенькое почти каждый день. В большинстве случаев — бесполезное, с точки зрения какого-нибудь отца семейства, но мне прикольно и немного щекотно в области глаз. Я складирую все свои чудеса на отдельной полочке в том сегменте памяти, который отвечает за ощущения. 
Спать я опять не хочу. Ложусь в гостиной на диван, прихватив с собой «Альтиста Данилова». Перечитываю, с пристрастием углубляясь в главы, которые раньше пролистывал, в недоумении пожимая плечами. Ищу сходства демонической природы главного героя и бредового антуража с собственным опытом — результата ноль, но исследовательская работа увлекает. За чтением убиваю всё оставшееся время — до будильника. Если честно разобраться, то можно было вообще в офисе остаться. Сэкономил бы на транспортных расходах.

4

Мы с Фальком сидим в кафе. Перед нами стоят два дымящихся блюда. Пахнет вкусно и выглядит аппетитно. Рядом — два запотевших бокала с какой-то пенной жидкостью навроде пива.
- Что-нибудь ещё? - спрашивает официантка.
- Нет, спасибо, - отвечает за нас обоих Фальк.
Она грациозно уплывает обслуживать других клиентов, а мы возвращаемся к прерванной беседе. На еду и выпивку мы не обращаем внимания. Они так и останутся на столе нетронутыми. Это как с золотом: дань традиции, у которой больше нет первопричины.
- Так что там с этим Самохваловым? Говорят, он нёс откровенную чушь. В него даже бросали тухлыми яйцами. Где ты его откопал?
- Он сам вызвался добровольцем.
- Поразительно!
- А мне поразительно другое: яйца откуда? Тем более, тухлые.
Фальк рассматривает меня с откровенной насмешкой. Пусть. Ему позволительно. Пытаюсь оправдаться:
- Вертолётные бои что ли лучше? Или чемпионат Элема по приседаниям?
- Ничуть. Про то и речь. С такой развлекательной программой ты скоро обанкротишь Арену.
- У меня, по-видимому, творческий кризис.
Фальк театрально закатывает глаза.
- Не удивлюсь, если к этой твоей проблеме добавятся ещё и мигрени. Весь Элем соберётся у изголовья твоей кроватки, чтобы посюсюкать.
Да, он прав. Похоже, мои затруднения с «моделью» стали распространятся шире.
- Мне нужен доктор, - говорю наугад.
- Ну, так за чем же дело стало?
- Можешь кого-нибудь посоветовать?
- Конечно. Возьми хотя бы этого.
Слежу за направлением его вытянутой руки.
- Галантерейщик?
- А что тебя смущает?
- Хотелось бы рентген какой-нибудь. Приличный кабинет с портретами Склифосовского на стенах. На худой конец, Станиславского.
Это я начинаю сбавлять цену ещё до наступления торгов.
- Предрассудки! Он тебе без всякого рентгена поставит диагноз и пропишет правильные пилюли. У него сам мэр лечится.
- Ладно, попробую. Раз так.
Промакиваю губы салфеткой. Встаю из-за стола. Иду к лотку. Галантерейщик уже подсуетился и держит в руках какую-то коробочку для меня.
- По одной капсуле три раза в день после еды.
- Уточни, что ты называешь едой.
- Ну, тогда просто три раза в день, - не смущается шарлатан. - Что такое «день» вы спрашивать не будете?
Открываю коробочку и действительно обнаруживаю в ней разноцветные таблетки. Беру одну, смело заталкиваю в рот. Коснувшись языка, она исчезает, а в желудке — ощущение, будто туда уронили плоскогубцы. Через секунду всё становится на свои места. 
Вопрошающе смотрю на Галантерейщика, замершего по стойке смирно. Потом громко объявляю:
- Соревнования по плаванию в подсолнечном масле! Вольным стилем. Двухсотметровка. Победителю — годовой абонемент на посещение Арены.
- Может, лучше невесту? - робко замечает Галантерейщик.
Почему бы и нет?
- Кто будет невестой?
- У мэра дочь на выданье.
- А она согласится?
- Уже согласилась.
Моего дальнейшего участия не требуется. Поворачиваю голову в сторону кафе: Фалька за столиком уже нет. Ну, и ладно. Мы не аристократы, и манеры у нас соответствующие.. 
Отправляюсь прогуляться. Без всякой определенной цели. Иду от центра к северным окраинам, петляя по переулкам. Импровизирую. Замечаю новые постройки. У Жандармерии появилась отдельно стоящая казарма, занявшая место пустыря. Канцелярия обзавелась уютным садом для прогулок клерков. Открылось «Бюро находок» — вот это действительно здорово. Может, отыщется моя удочка — чего только и откуда только я с помощью неё не вытягивал! В последний раз — фиолетового зайца размером с медведя и с ластами вместо обычных лап. Слава богу, не говорящего, хотя и с ангельскими крылышками.
Мелькают завлекательные вывески: «Аренда продуктов», «Центр психологической помощи для переживших смерть», «Кисельный каток»... Давно там не был. Надо бы заглянуть. Миную Площадь Трёх Бакалавров с эпохальным монументом: трое небритых юношей, запряжённых в телегу, с неподдельным страданием на лицах. Отдаёт чем-то Репинским. Помню, Фальк мне рассказывал легенду о них. Каждую ночь им снится один и тот же навязчивый кошмар: будто завтра экзамен, а они — ни в зуб ногой по теме предмета. Со мной такое тоже случается. Я имею в виду сны.
А это что за шлагбаум?
Дорогу мне перегораживает усатый солдат, вышедший из будки. С аксельбантами и с приколотым к винтовке штыком.
- Пропуск! - требует он, не улыбаясь.
Ищу глазами какую-нибудь табличку на здании. Ага, вот она: «Учреждение №322».
- Милейший, - обращаюсь к солдату. - Где у вас тут бюро пропусков?
- Оно не у нас. Вам в мэрию идти нужно.
- А что здесь? Если не секрет, конечно.
- Само собой секрет, - охотно поясняет солдат. - Ежели б секрета не было, то зачем бы тогда тут нужен был я?
Логично.
- Скажите, а если я попытаюсь проникнуть на вверенную вам территорию силой или хитростью, вы стрелять будете?
- Разумеется. Нам разрешено даже без предупредительных выстрелов. И контрольный в голову — обязательно.
- Экие строгости!
- По-другому нельзя. С нашим народом-то.
Солдат твёрд и совершенно спокоен. Но он мне нравится своей суровой непреклонностью и готовностью умереть (и убить) за дело, поблёскивающей в глазах.
- Что ж, - сообщаю ему о своих дальнейших планах. - Порядок есть порядок. Пойду в мэрию.
Солдат одобрительно кивает и уходит обратно в будку, видимо, распознав во мне человека нестроптивого.

Людочка встречает меня чуть ли не у порога. Она уже прочитала кое-что из списка, данного вчера мной. Ей это жутко интересно. Но только вот не всё понятно.
- Лет через пять это пройдёт, - успокаиваю её. - Продолжай штудировать матчасть. Ну, и я всегда — к твоим услугам.
Она рассыпается в благодарностях, не уловив иронии, а я иду к своему столу. Будто к неприступной крепости. Открываю проект. Меланхолично листаю страницы. В какой-то момент замечаю нечто «между пикселей». Но какое-то не такое, как всегда. Выпуклое, что ли, объёмное. Концентрирую на нём своё внимание. Сижу в полной прострации некоторое время. Тру руками виски. Картинка не исчезает и даже наоборот — становится более чёткой и яркой, с множеством деталей. И в то же время в ней — сразу всё. У меня нет слов, чтобы описать её доступным мне языком, но я всё равно уже знаю, что она такое: это решение проблемы.
Закрываю глаза и мысленно посылаю благодарность Галантерейщику за его пилюли. Орденом бы его наградить не мешало.
Стучусь в стеклянную дверь. Получаю молчаливое согласие. Вхожу и сажусь в кресло напротив стола хозяина кабинета.
- Вадим, нам нужно поговорить.
- Уже разговариваем.
Он смотрит на меня, пытаясь угадать, чем вызван серьёзный тон, с которым произнесена фраза. Чутьё у него, как у собаки. Но со мной оно даёт осечку. Потому что я не излучаю флюидов. Я вообще ничего не излучаю, если честно. Если бы он мог меня видеть, то перед ним открылась бы ровная белая поверхность, не обладающая даже элементарными признаками живого существа.
- Я слушаю тебя, - говорит он, намекая на слишком уж затянувшуюся паузу.
- Выбранный алгоритм — это тупик.
Вадим наклоняет голову, подчёркивая своё удивление услышанным.
- Реализовав его, мы получим лишь краткосрочную выгоду. И то не факт. Очевидно одно: алгоритм не жизнеспособен в перспективе. Реализовав его, мы погубим проект.
Начальство погружается в непродолжительные размышления — ему не положены другие.
- И ты мне это говоришь после стольких месяцев работы, одобренных, в том числе, тобой?
- Да.
Мы смотрим друг на друга. Для него, наверное, выглядит странным, что я не швыряюсь доводами. И, похоже, не собираюсь этого делать.
- Я должен верить тебе на слово?
- Почему нет?
Он стучит карандашом по столу.
- Видишь ли, я не один кручу этот проект. И потом, что ты можешь предложить в качестве альтернативы?
- Отсутствие её.
- Ты шутишь.
- Альтернатива — это замена одной негодной модели на другую негодную модель.
- Я не понимаю тебя. Ты говоришь с точки зрения терминов?
- Я сам себя не понимаю. Но дела обстоят именно так: мы должны свернуть работу над этой моделью.
Вадим откидывается на спинку кресла, трогает руками лицо, ставшее вдруг очень усталым. И тут я замечаю едва заметное серое пятнышко. Чуть пониже его правого глаза.
Опускаю к полу взгляд. Гашу в себе естественный порыв тут же ему обо всём рассказать. Во-первых, я и так уже достаточно сегодня наговорил, чтобы меня считали психом. Во-вторых, и это самое главное, мне не должно быть дела до всего этого.
- Короче, - выдыхает Вадим. - Мне нужны более веские аргументы, чем вот это твоё иррациональное заявление. До завтра подготовишься?
- Не знаю. Постараюсь.
- Такой ответ меня тоже не устраивает.
- Другого нет. Я даже не уверен, что в принципе возможно что-либо объяснить словами. Мне нужно показать. А для этого, в свою очередь, потребуется соответствующее... настроение.
С трудом подбираю для него слова.
- Какой бред!
Пожалуй, я ещё не видел его таким несдержанным. Иду на попятную, не имея на то достаточно веских оснований. Так, розовая блажь одна перед глазами. 
- Дай мне, по крайней мере, неделю.
- Нет!
Тут до меня вдруг доходит, что его категоричный отказ вовсе не связан с нежеланием подождать ещё всего лишь семь пустяковых дней. Вот оно что...
- Ты был сегодня у врача?
Мой вопрос приводит его в состояние полного замешательства.
- Откуда ты знаешь?
- Я не знаю. Я просто спросил.
Ругаю себя мысленно последними словами за потерю контроля над собой.
- Нет, погоди. Кто тебе сказал?
Он, похоже, держал это в секрете чуть ли не от самого себя. Встаю, не обращая внимания на его протесты.
- Я постараюсь успеть до завтра.
Не оглядываясь, неловко выхожу из кабинета.
Плетусь к своему столу. Машинально беру в руки мобильник: пропущенных звонков нет. Вспоминаю о вчерашних незавершённых планах.
- Алло! Тимоха, привет. Извини, что сразу не перезвонил. Да, запарка тут у нас. Хорошо, давай пересечёмся. Когда и где? Лады. Сам как? У меня тоже всё по-старому. Пока.
Алину тревожить преждевременно — её раны, нанесённые мной, слишком свежи. Трубку даже не возьмёт, зато это придаст ей уверенности в правильности выбранной тактики, с которой я категорически не согласен. Предоставим доктору Время проявить свои чудесные способности.
Вадим стоит в дверях своего кабинета и смотрит в мою сторону. Делаю вид, что стопроцентно поглощён работой и поэтому не замечаю его. Верит он моим уловкам, или нет, теперь уже наплевать.

5

Идти в мэрию за пропуском мне не судьба. Сам глава города ловит меня на улице, едва я появляюсь там, доступный для общения.
- Это фурор! - заявляет он, чем ставит меня в тупик. - Такого в Элеме ещё не было!
Делаю удивлённое лицо. Хотя оно и так удивлённое без всякого делания.
- Ну, как же! - понимает моё состояние мэр. - Ваша идея с заплывами!
Какой же я рассеянный стал и недогадливый!
- Получилось?
- Не то слово! Весь город только об этом и говорит.
- Как ваша дочь?
- Она безмерно счастлива! Заплывы выиграл её любимый! Представляете?
Неопределённо хмыкаю.
- А если бы не он?
- Что значит «если»? Мы с вами являемся свидетелями самого настоящего чуда! А чудеса случайностей не терпят.
- Судьба что ли?
- Ну, можно сказать и так. Однако мы отвлеклись. Постановлением Изящной Комиссии решено проводить теперь заплывы еженедельно. Для этой цели мы построим специальный бассейн на десять тысяч зрительских мест.
- Невесты тоже будут еженедельно раздаваться?
- Безусловно! Нельзя выкидывать из целого ни одной его части.
Мне приятна его искренняя радость. И за демографическую ситуацию в городе я теперь спокоен.
- Скажите, голова, а мне не полагается какое-нибудь вознаграждение? Допустим, в виде пропуска в «Учреждение №322»?
Мэр резко меняется в лице. Лучезарную улыбку будто срезают с него ножом.
- Какое такое заведение? - восклицает он, блуждая глазами. - Нет такого заведения!
- Не заведение, а учреждение, - поправляю его со знанием дела.
Он понимает, что спалился, и теперь лихорадочно обдумывает, как с честью выпутаться из этого неловкого положения. Они в мэрии любят тайны. Интриги и заговоры — это у них в крови. Большая политика, однако.
- Ах, вы про это! - Он банально хлопает себя ладонью по лбу. - И что, вы хотите сказать, что вас туда не пустили без какой-то там вонючей бумажки?
- Более того: мне угрожали расстрелом на месте. Без суда и следствия.
- Неслыханно!
- И я про тоже. В мэрию, говорят, идите. За пропуском.
- Я этого так не оставлю!
- И я вас поддержу. Желательно «не оставить этого» прямо сейчас.
Мы ловим экипаж и едем к Учреждению. За нами увязываются несколько репортёров и просто зевак, устроившись на облучке. Мэр вслух продолжает браниться и грозиться стереть кого-то абстрактного в порошок. 
Достигаем будки и шлагбаума без всяких уловок с его стороны — я грешным делом предполагал какое-нибудь шутовское представление с попаданием в другие места. Такое случается сплошь и рядом.
Солдат по-прежнему на посту и всё так же невозмутим. Он выслушивает гневную речь мэра и снимает с плеча винтовку. Молча передёргивает затвор. Толпа бросается врассыпную. Остаёмся только мы трое.
- Мне бы пропуск, - говорит солдат. - И хоть сейчас заходите и шляйтесь там до ночи. А без пропуска, ну никак не могу! В мэрию вам нужно.
Многозначительно смотрю на лгунишку и плута мэра. Он — на меня.
- Напомните мне, - наконец, произносит он. - Зачем вам туда нужно?
- Вы забываетесь, гражданин градоначальник. 
- Ах, да!
Он лезет во внутренний карман и достаёт оттуда листок бумаги с гербовой печатью. Оказывается, наглец всё это время носил её с собой. Ничего другого от него и не ожидал. Беру пропуск и протягиваю солдату. Тот радостно хватает его и накалывает на штык, не утруждая себя проверкой документа на подлинность.
Шлагбаум подлетает вверх. Прохожу на территорию учреждения, оставляя мэра на съедение солдату и упрёкам в свой собственный адрес. Осматриваюсь.
Вижу скверик с фонтаном, окружённый с трёх сторон корпусами жёлтого здания. По центру — парадный подъезд с колоннами. К нему я и направляюсь. Тяну на себя кольцо массивной двери. Проскальзываю внутрь через образовавшуюся щель — мне её достаточно.
Мраморная лестница, уходящая на второй этаж. Холл, в котором за небольшим столиком сидит женщина в белом халате и чепчике. Больница? Подхожу к ней. Она увлечена чтением какой-то книги.
- Мне туда? - Показываю рукой в сторону лестницы.
Она кивает, не отрываясь от своего занятия, и молча кладёт передо мной журнал посетителей. Расписываюсь в нём. Указываю время.
Поднимаюсь неспешно по лестнице на второй этаж без всяких неожиданностей и сюрпризов. Думаю по ходу о том, что в следующий раз нужно подарить женщине шоколадку.  Или шампанского.
Несколько коридоров, расходящихся радиально из центра в разные стороны. Выбираю крайний правый. Долго иду по нему, пока не оказываюсь в огромном помещении, заставленном рядами кроватей. Слава богу, не как в казарме, в два яруса. На них спят люди. Сотни и тысячи людей.
Моё сердце замирает от догадки и ожидания её подтверждения. Я узнаю в одном из спящих парня, с которым учился в университете. Миша, кажется. Активист, спортсмен, зануда редкостный. Сажусь на предусмотрительно поставленный у кровати стул. Есть над чем поразмыслить. До сих пор в Элеме я встречал только незнакомцев.

Шеф собирает весь трудовой коллектив вокруг себя у столика с бесплатными угощениями. Для важного объявления. Я уже знаю, о чём оно будет.
- Плохие новости, - произносит он. - Вадим Сергеевич заболел, и мы вынуждены на время его отсутствия нанять другого человека. Вот, прошу любить и жаловать: Борис Борисович.
Вперёд выдвигается из толпы неприметный человек с квадратным лицом, в стандартном сером пиджаке.
- А что с ним? - спрашивает кто-то, прерывая процедуру инаугурации нового начальства.
- Пустяки. Главное — врачи вовремя обнаружили проблему. Через месяц-другой поправится и вернётся.
Значит, моё предположение оказалось верным. Впрочем, я ведь и не сомневался, не так ли? Лица коллег грустные. Вадим умел поддерживать ровные с ними отношения. Но жизнь-то продолжается.
- Личная просьба к вам ко всем: проявить максимальную заинтересованность в том, чтобы Борис Борисович, как можно скорее, вошёл в курс дела. Проект нельзя приостанавливать ни на секунду.
Мы понимающе киваем в знак согласия. Затем расходимся по рабочим местам. Ожидаю, что визит ко мне Борис Борисович нанесёт в самое ближайшее время. Так оно и происходит.
- Вы, насколько я знаю, являетесь ведущим проектировщиком, - вкрадчиво хвалит он меня. - Вам поручен самый ответственный участок.
Я многозначительно молчу, и Борис Борисович продолжает, расценивая мою реакцию, как одобрение его вступительной речи.
- Учитывая всю важность лежащих на вас обязанностях, я хотел бы взглянуть на промежуточные, так сказать, результаты. Когда вы сможете уделить мне пару часиков?
В нём чувствуется деловая хватка и прямота, отягощённая полномочиями. Но перед ним —  «человек внутренних инстинктов», который слушается только их.
- Я бы предпочёл этого не делать.
- Почему? - Удивление его вполне натурально, с оттенком лёгкой досады.
- Вы недостаточно компетентны, чтобы понять услышанное.
Я не стесняю себя в выборе формулировок, потому что при всех вариантах развития событий вижу один и тот же неутешительный итог.
В первое мгновение ярость закипает в его глазах, но он тут же профессионально справляется с эмоциями и безудержно смеётся, пряча от меня негативные чувства поглубже. Потом когда-нибудь они настигнут его в самый неподходящий момент, вернувшись с удвоенной силой. Но это будет потом. А сейчас мне нужно ему что-то сказать, если я надеюсь продолжить работу над проектом.
- Боюсь, что вас не утешит даже тот факт, что я не знаю и другого человека, которому бы можно было изложить «промежуточные результаты».
- Да, мне рассказывали про вас в очень лестных выражениях. И про странности ваши тоже, которые, как я понимаю, являются частью вашей квалификации. Но искусство менеджмента, к сожалению, требует некоторых обязательных процедур. Давайте так: вы изложите, а я, уж так и быть, посижу дураком на этом празднике мысли. Может, и меня коснётся просветление.
- Вряд ли. Но я к вашим услугам в любое время.
- Могу ли я пригласить кого-нибудь ещё?
- Имеете полное право.
Борис Борисович решает не откладывать рассмотрение дела в долгий ящик и назначает мне аудиенцию на вечер. После конца официального рабочего дня, что вполне обычно для нас, но в его интерпретациях это должно выглядеть, как первое предупреждение и демонстрация власти.
Как и обещал, он приводит с собой союзника и свидетеля. Кого-то из «американцев», то есть кураторов «оттуда». Мы отрабатываем не отечественный капитал, хотя физически сидим в Москве.
Мы запираемся в комнате для «митингов». Я беру в руки фломастер и выхожу к доске. Как школьник. Я понятия не имею, о чём мой «доклад». Я только вижу перед собой двух озабоченных людей, желающих мне скорейшей смерти на священном костре. И это зрелище меня вдохновляет. Рисую обыкновенный круг. Ставлю жирную точку за пределами круга. Спрашиваю их:
- Где находится точка? Вне проекции сферы или внутри неё?
- Это проверка на интеллект? - Борис Борисович имеет в виду, что ему-то она как раз ни к чему.
- Это всего лишь вопрос, который задаст контекст нашей беседы. Или не задаст.
- Вне, - отвечает другой слушатель, которого демократично зовут Марк, без всяких отчеств.
У них там, в США, нет этих глупостей.
- На основании чего вы делаете ваши выводы?
- Вы нарисовали проекцию сферы, как вы сами выразились. Нет такого ракурса, с которого бы точка оказалась внутри, если она отсюда видна снаружи. Будь это трёхмерная модель — тогда другое дело. Но проекция-то плоская.
Он слегка многословен, на мой вкус.
- Вы тоже так считаете, Борис Борисович?
- Полностью согласен с коллегой.
Его ироничный взгляд как бы намекает, что мне не отвертеться. Но я и не собираюсь.
- Будьте добры, пройдите вот сюда. - Показываю Марку место у края доски.
Он послушно выполняет мою просьбу.
- А теперь скажите, что вы видите.
На его лице замешательство. Я знаю, что точка переместилась внутрь нарисованного круга, и от этого несуразного смещения его твёрдый мир начинает плавится. Но у него есть ещё обязательства перед партнёром и «здравый смысл».
- Всё, как прежде, - врёт он, протирая глаза.
- Борис Борисович, - приглашаю и второго.
Он, конечно, менеджер, и всё такое, но лицом совершенно не владеет. Его вопросительный взгляд направлен на Марка: мол, как скажешь, так и озвучу.
- Как прежде, - выдыхает он, боясь глядеть на доску.
Эта фраза буквально выкачивает из него силу. Без остатка.
- Тогда мой доклад закончен. - Возвращаю фломастер на стол. - Если, конечно, у вас нет вопросов по существу дела.
Марк, Борис Борисович и Шеф целый час ругаются в кабинете. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: ВРИО и заокеанский гость требуют моего увольнения, а Шеф брызжет слюной, уверяя, что достойной замены не найти. Аргументы и той, и другой стороны, скорее, иррациональны. И любое их решение не будет правильным.
Начинаю собирать вещи, чтобы не тратить время попусту. Коллеги, оставшиеся к тому позднему часу в офисе, смотрят на меня и ещё пока ничего не понимают. Я тоже не совсем представляю себе дальнейшие действия. Пока я хожу ногами и дышу воздухом, мне нужны деньги. В моём сегодняшнем состоянии я вряд ли найду другую работу в осмысленный срок. Профессия моя — в высшей степени невостребованная. Стать альфонсом, переехав к Алине? Она вытерпит? Ах, да! Мы же в ссоре. Остаётся работать каталой у гаишников, набрасывая на них «петли». Или можно попробовать подзаработать, продавая марсианские пейзажи окраин Элема.
В конце концов, распахивается дверь кабинета. Шеф направляется ко мне с вердиктом «в руках». Они не просто сломали его, они ещё и заставили его самолично довести до моего сведения их решение. Ему не позавидуешь. Останавливаю его взглядом и заставляю молчать. Он видит коробку с барахлом, протягивает вялую пятерню. Жму её. Беспечно улыбаюсь. Собираюсь уходить.
- Продержись какое-то время. Я всё улажу, - говорит вдогонку он.
Киваю и выхожу за дверь, зная, что делаю это в последний раз в жизни.

6

Мы уже третий час сидим с Тимофеем в какой-то забегаловке на «Рижской». Подходят к концу вторые «поллитра», поэтому его движения становятся всё более неловкими, а речь несвязной. На меня водка действует только как наполнитель желудка. Привычные симптомы отравления напрочь отсутствуют. Когда это случилось впервые, я, помнится, даже запаниковал. А теперь нахожу в этом некое пикантное удовольствие: играть пьяного гораздо интересней, чем просто быть им.
- Да ты пойми, - горячится Тимоха. - Свой бизнес — это совсем другие горизонты. О финансовой стороне дела я даже не говорю.
- С чего ты взял, что меня интересуют большие грязные деньги?
- Вздор! Ты же ездишь каждый день на эту свою... Как её? «Спортивную». На дядю горбатишься. А тут своё, кровное. Сам себе хозяин.
- Уже не езжу.
- Чего?
- Уволился.
- Когда?
- Сегодня.
Тимофей переваривает полученную информацию. Его лицо озаряется внутренним светом.
- Да это же знак тебе! Ты что, не понял?
- Что знак, понял. Только я интерпретирую его по-другому.
- А! - он машет на меня рукой, как на душу, окончательно пропащую. - Ты опять об этих глупостях. Завязывай. В дурку они тебя приведут — помяни моё слово.
Тима — единственный, кому я однажды признался в появившихся у меня сомнениях насчёт мирового материального устройства и своих новых способностях. Уже тысячу раз пожалел. Для него не существует ничего, что нельзя конвертировать в монеты. Если б хотя бы карточные фокусы или предсказания судьбы — то другое дело. Вмиг бы озолотились. Но вместо этого — какой-то странный город, наводнённый психами. Я не борюсь с его жизненным кредо, следуя золотому правилу: заблуждаться следует тихо, чтобы не мешать остальным.
- Тёлку вчера снял — пальчики оближешь, - сменил неожиданно тему он. - У тебя там, кстати, как? Даёт?
- Всё нормально, - вру, сотворив на лице гадкую ухмылку.
- Женись на ней. Она баба хорошая. Я тебе авторитетно заявляю. Давай за нас, а?
Судя по скачущей повестке дня, наша встреча приближается к развязке. Если у него, конечно, не возникнет идей. Так и есть.
- Я знаю тут один приличный бордель.
Но и на этом откровении наши посиделки не заканчиваются, как ни странно. После «про баб-с» мы неожиданно скатываемся в «глобальное». Возражаю ему вяло и больше для себя — он вряд ли вообще завтра вспомнит.
- Жулики кругом! - гремит Тимоха. - Проходимцы!
Насмешливо фыркаю.
- Ты что, не согласен?
- Согласен. Только не понимаю, почему тебя это удивляет и напрягает. Так устроена эта углеводородная цивилизация. Ты и сам не прочь присоединиться к ним.
- Всё могло быть совершенно по-другому.
- Что же не стало?
Тима грозит мне пальцем.
- Мизантропище ты старый! Найдём тебе должность начальника крематория.
- Кочегара, - возражаю. - На руководящие посты не гожусь.
Но он совершенно напрасно приписывает мне эти неблаговидные качества. Не далее как вчера, например, я пришёл к странному для себя заключению: в человеке есть одна черта, которая меня реально восхищает и завораживает — это его дерзость. Ради даже простого куража он способен пойти против своей природы и отказаться от уготованного ему блага.
Делюсь своим открытием с Тимохой — мы же собутыльники всё-таки. Он, конечно, начинает спорить. Сыплет чуть ли не Гегелем. Говорит про полёты к звёздам, про 5-ый «айфон».
- Да брось ты, - хлопаю его ласково по плечу. - Ничего гениальней колеса человеку всё равно уже не придумать. А полетим к другим галактикам, так, пожалуй, ещё и в стенку врежемся.
- Какую стенку? - недоумевает Тимофей.
- Кирпичную. Обклеенную фотообоями под звёздное небо.
- То есть ты, вот так запросто, в двадцать первом веке, серьёзно считаешь нашу Вселенную иллюзией?
- Не Вселенную, а твоё узколобое представление о ней.
Он продолжает упорствовать. Обзывается обидными словами и клеит на меня ярлычки.
- Ты плавал когда-нибудь в подсолнечном масле? - спрашиваю его.
- Чего?
- За победу раздают невест.

Передо мной — дорога, вымощенная красной галькой, уходящая за горизонт. Сзади — Элем, будто дышащий мне в спину. Пробую бежать, чего никогда не делал раньше. Ноги проваливаются сквозь твёрдое покрытие, неожиданно ставшее жидким. Я лечу в глубину образовавшегося под ногами колодца. Хочется закричать, но бесполезность этого действия останавливает меня.

Сегодня мне обязательно нужно увидеть Цветочницу. Я всегда встречаюсь с ней, кода чувствую, что не достаёт силы находиться здесь. Или накатывается меланхолия.
Она замечает меня издалека. Призывно машет руками. Подхожу к ней, беру её ладони в свои. Мы слегка соприкасаемся телами. Улыбаюсь, глядя ей в глаза. Она отвечает мне тем же.
- Ты свободна сегодня?
- Для тебя я всегда свободна.
- Есть кому присмотреть за твоим лотком?
- Конечно.
Мой последний вопрос из разряда риторических. Её многочисленные друзья, с которыми она не устает меня знакомить, и которых я тут же почему-то забываю, всегда на подхвате. Есть среди них и откровенные оборванцы, и деловые люди, и опереточные «мачо», и супермены голливудского типа. Будь у Алины такие знакомства, я бы, пожалуй, приревновал. Но здесь ревность кажется чем-то противоестественным.
К тому же, мы с Цветочницей и не любовники вовсе. Сексуальные отношения у нас случились лишь однажды: в самый первый день моего посещения Элема. Я появился там в образе примитивного неофита. Не помню, по чьей инициативе, но мы совершили этот интимный акт прямо возле её лотка под одобрительные возгласы зевак, и с тех пор даже не пытались повторить. Материализовавшись, мои эротические фантазии превратились в абсурд, не содержащий никакой привлекательности, который раз и навсегда следовало выкинуть из головы и прочих частей тела.
Алина почувствовала произошедшие во мне изменения немедленно.
- У тебя есть другая женщина, - заявила она.
- С чего ты взяла?
- В твоих объятьях я ощущаю себя тренажёром.
- Это всё проклятая работа, - попытался отбрехаться я. - Усталость.
Ну, не рассказываться же ей про Цветочницу. Я, кстати, так и не определился для себя, считать ли мои приключения с ней изменой.
Смешно, но после того «первого и последнего раза» я ждал, что меня вызовут на какое-нибудь «комсомольское собрание» за аморалку. Не вызвали и даже в местной газете не пропечатали.
Я не знаю, красива ли Цветочница, но мне хочется думать, что да. Красота её имеет ускользающие от восприятия контуры и никак не соотносится с внешностью. И вообще я не уверен, что она женщина. Или даже человек. Поэтому назвать наши отношению романом и, тем более, любовью не поворачивается язык. Я нуждаюсь в ней — вот и вся недолга. И мне кажется, что это взаимно.
Чтобы хоть кто-нибудь покупал у неё цветы, я никогда не видел, но они всегда имеются у неё в ассортименте и изобилии.
- Куда пойдём сегодня? - спрашивает она.
- Не знаю. Мне просто хочется побыть с тобой. У тебя есть предпочтения?
- Давай посмотрим, как идёт строительство бассейна, - предлагает она.
Проворный какой наш мэр! Именно за это его и переизбирают на должность уже в четвёртый раз.
- Отличная идея!
Мы садимся в вагон монорельса и катим, взирая на прохожих с высоты эстакады. Жизнь мегаполиса проносится мимо нас в красочных картинках.
Авария на перекрестке с участием труппы заезжего цирка. Клоуны выясняют отношения с водителем такси, трёхметровым мутантом, которого они считают виноватым. Погоня своры полицейских за мелким воришкой, укравшим велосипед. Со свистками и стрельбой. На Проспекте проходит парад городского гусарского гарнизона. Женщины наблюдают за зрелищем в неимоверном количестве и ещё большем качестве: разодеты они в самые лучшие наряды всех времён и народов.
На Площадь Любви упал розовый метеорит. В целлофановой обёртке. Многочисленные  ловкачи уже растаскивают его на куски, орудуя, кто зубилом, кто болгаркой. Увозят отколотые блестящие кристаллы на тачках и грузовиках.
- Наверное, хорошее из него можно сделать ожерелье, - мечтательно сообщает Цветочница.
Бросаюсь, было, из вагона, чтобы присоединиться к мародёрам, но она останавливает меня:
- Зачем? Ты напишешь заявку, и тебе пришлют этого добра на дом, сколько угодно.
Она права. Где в Элеме мой дом, я не имею ни малейшего представления, но что пришлют — можно не сомневаться.
Высаживаемся на пустыре, огороженном забором, за которым видны высоченные краны и прочая техника. Поднимается пыль от котлована. Через ворота то и дело проезжают грузовики со стройматериалами, направляемые рабочим в оранжевой майке с флажками.
На нас смотрят приветливо, но в гиды не напрашиваются. Мы, держась за руки, гуляем по стройке, уворачиваясь от тачек и автокаров.
- Ты будешь принимать участие в заплывах? - смеясь, спрашивает она.
- Зачем? У меня есть невеста, - смеюсь в ответ.
Мелькает странная мысль о том, знает ли она о существовании Алины. 
- Тебе нужна серьёзная девушка. С нормальной профессией и приличной родословной. А не такая подделка, как я.
- Не говори глупостей.
В этот момент на нас выливается тачка бетонного раствора — рабочий не успевает затормозить. Сыпятся извинения. Предлагается помощь. Мы смеёмся, безрезультатно стряхивая раствор с одежды руками. Суровый прораб отчитывает виновного, а потом сопровождает нас в душ — привести себя в порядок. Нам дают какую-то робу переодеться взамен пришедшей в негодность одежды.
Краем глаза я смотрю на неё, стоящую в соседней кабинке, будто провоцирую себя и проверяю на стойкость к соблазнам женского тела. Она замечает мой взгляд и высовывает язык. На том всё и заканчивается, и я облегчённо вздыхаю.
На выходе со стройки нас встречает Фальк.
- Что ты собираешься делать со своим новым открытием? - спрашивает он, не поздоровавшись.
В его интонациях сквозит не раздражение, как может показаться на первый взгляд, а лишь любопытство и едва заметная обеспокоенность. Надо понимать, говорит он об «Учреждении №322».
- Не знаю. Что-нибудь посоветуешь?
- Только одно. Не спеши.
С Цветочницей они перекидываются каким-то странным взглядом: как два старых друга, не желающих афишировать своё знакомство. Или как сообщники.

7

Дома меня ожидает очередной сюрприз. Вернее, на лестничной площадке. Прилично одетый человек в плаще и старомодной нелепой шляпе.
- Я звонил вам неоднократно, но вы не берёте трубку.
- Не имею привычки отвечать на незнакомые номера. Людей на Земле много, а я — один. И жизнь у меня одна.
Он силится понять, шучу ли я. Я занят примерно тем же самым.
- И вы, посовещавшись с начальством, решили меня подкараулить в подъезде.
- Ну, не в трамвае же с вами знакомиться, - натянуто улыбается он. - А насчёт начальства — вы в точку! Сразу виден намётанный глаз.
- Так чем могу быть обязан?
Человек оглядывается по сторонам, как бы спрашивая: здесь что ли будем продолжать беседу? Но у меня нет планов приглашать в квартиру кого бы то ни было и, тем более, незнакомца. Это всё ещё моя крепость.
По моей молчаливой инициативе мы спускаемся по лестнице вниз и падаем в маленьком кафе через дом от моего. Заказываем что-то незначительное, не претендующее на полноценный приём пищи.
- Буду с вами предельно откровенен, - говорит он, протягивая визитку.
Читаю на ней лишь имя: Виталий. Остальное меня на данный момент не интересует.
- Я представляю одну очень уважаемую фирму, заинтересованную в ваших талантах. Мы в курсе ваших временных неурядиц и готовы протянуть руку помощи.
- Не эта ли «уважаемая фирма» рылась у меня в шкафах пару дней назад?
Кажется, я застаю его врасплох этим интуитивным пассажем. Либо его испуг связан с тем, что он просто не понимает, о чём идёт речь.
- Мы бы никогда себе не позволили такого, - наконец произносит он.
- Ну, раз не вы, значит, кому-то ещё я стал вдруг интересен. Поразительное совпадение.
Виталий понимает это буквально: как намёк на взлетевшую цену вопроса.
- Мы за компенсацией не постоим, - горячо заверяет он, приложив обе руки к груди.
Считаю своим долгом кое-что пояснить:
- Если вы наводили обо мне справки, то должны были выяснить, что никаких материалов касательно проекта у меня нет и не может быть в принципе. Всё осталось там. И ещё: я давал подписку о неразглашении сути проекта в течение двух лет после завершения работы. Мне уголовная статья светит, если поступлю неосмотрительно.
Он снова смущается, но не надолго.
- Ах, вы про это! Нам не нужна ваша модель. Нам нужны вы.
Теперь моя очередь делать удивлённое лицо.
- Я?
- Модель, она сегодня одна, завтра — другая. Но ваши способности, они всегда при вас. 
- Мои способности?
Мы смотрим друг на друга в упор, словно играем в старую детскую игру: кто первый мигнёт. Имеет ли он в виду тот способ, с помощью которого родилась последняя версия модели? А если да, то откуда кто-то, кроме меня, может это знать? Чепуха!
- Объяснитесь.
Виталий пожимает плечами.
- Что тут объяснять? Человек человеку рознь. Вы забраковали модель, за которую в любой другой фирме вам была бы обеспечена безбедная старость. Что тогда остаётся предполагать насчет её альтернативы... Простите, насчёт ваших новых идей.
Жучки что ли у них там понатыканы? Не исключено. Или человек свой имелся. Уж не Людочка ли? Или, может, Вадим?
- Вы не допускаете, что я блефовал?
- Вряд ли. Смысла никакого совершенно. И не в вашем характере.
Делаю солидную паузу, но больше для Виталия, чем для себя.
- Так что там за условия?
Виталий оживляется. Впрочем, весьма наигранно.
- Мы предлагаем переехать в Мюнхен. Отдельный дом, охрана, обслуга, персональный транспорт. Зарплата и прочие вознаграждения — вы таких цифр не видели, поверьте. Хватит и вам, и вашим бедным родственникам. Со всеми возможными гарантиями.
- Ну, а делать-то что?
- Это пока секрет.
Виталий доволен собой. У него на крючке — крупная рыба, как он считает. А я действительно не понимаю ни их целей, ни способа моего участия в их достижении. И Мюнхен меня совсем не привлекает.
- Тогда и моё решение останется для вас пока секретом.
- Вам нужно время подумать? - уточняет он, уловив двусмысленность моей последней фразы.
- Вроде того. А то ещё вдруг ваши конкуренты что-то более внятное предложат.
Виталий криво усмехается.
- Не дразните нас. Мы очень, очень солидная фирма.

«Учреждению №322» больше не нужны ни солдат, ни шлагбаум. Это отрытие приводит меня к выводу о том, что они здесь существовали специально для меня. Абсурдно, но логично. С другой стороны, девушка на месте. И шоколадка у меня наготове.
Она расплывается в улыбке при виде угощения и отрывается от чтива. Смелею до того, что решаюсь проверить одну гениальную догадку.
- Скажите, у вас есть каталог всех спящих?
- Простите?
- Картотека?
Она растерянно протягивает мне пухлый потрёпанный журнал, найдя его к собственному удивлению в столе.
- Вы имеете в виду это?
Открываю наугад где-то на середине. Ну, так и есть. Какой я молодец! Перспектива прочесывания всех коридоров «учреждения» меня не прельщает.
- Вы — настоящее золото! - говорю девушке комплимент, от которого она тут же поправляет прическу.
Теперь действую более осмысленно. Открываю список на букву «С»: Смолякова Алина. Место «двести двенадцать», третий ярус, корпус «шесть».
- Спасибо. Эта книжица всегда здесь?
- Да, наверное.
Испытывая нетерпение, более мне несвойственное, бегу на третий этаж. Ярус он у них, видите ли. Но нужно отдать Учреждению должное: порядок здесь полный. Номера и фамилии — всё в идеальном соответствии.
Моя Алина лежит на спине, слегка склонив голову на бок. Руки сложены на груди. Я вижу её дыхание. И даже, кажется, парящие над ней эмоции. В этот момент я вдруг очень отчетливо понимаю, что люблю её, и что это моё чувство к ней никогда не принесёт нам счастья. Потому что оно не человеческое. Мне не нужно обладать ей и иметь от неё что-то для себя. Пусть и она сама, и всё, что у неё есть, достанется ей одной. Но так думаю я, и её это вряд ли устроит.
Я прикасаюсь к ней, ощущая тепло и жизнь. Её глаза раскрываются. Она смотрит на меня. В её взгляде нет ни сонливости, ни удивления.
- Привет! - говорю ей первую банальность. - Как поживаешь?
Она делает попытку подняться на кровати. Помогаю ей. Она садится и осматривается по сторонам.
- Где я?
- Во сне.
Она смотрит на свои руки, будто видит их впервые.
- Как всё реально!
- Не заморачивайся деталями. А то проснёшься.
Как будто я специалист какой-то.
- Всё ещё сердишься на меня?
- Нет. Сильно скучаю.
- А чего не звонишь?
- Ну вот ещё! ТЫ мне должен позвонить.
- Условности.
Окружающая действительность продолжает её отвлекать.
- Хочешь пройтись?
- Да.
Только сейчас она замечает бесконечные ряды кроватей.
- Что это?
- Склад моих привязанностей, как я понимаю. Хотя, не уверен в этом до конца.
- Загадки какие-то.
Что есть, то есть.
- Отложим отгадывание их на потом.
Я делаю то, что делать в Элеме обычно не люблю: перемещаюсь в желаемую точку пространства, зацепив её взглядом. Предпочитаю гулять «по-человечески», ногами или на транспорте. Но сейчас не тот случай. Нет необходимости вести её по этому склепу. В три-четыре приёма мы оказываемся на улице.
У меня нет плана. Я действую наощупь. Экспериментирую. Не даю ей подолгу застывать взглядом на одном предмете. Поворачиваю её голову рукой.
- Как называется это место?
- Элем.
- Это город?
- Ну да.
- А он где?
Понимаю её вопрос. Я сам когда-то безуспешно искал его на карте.
- На другой планете, - сочиняю вдруг очередную небылицу.
- Почему мы здесь?
- Просто хотел показать тебе.
- Это важно?
- Для меня — да.
- Почему?
- Потому что этот город принадлежит мне.
- Как такое возможно?
Всё. Больше я её не удержу. Её тело становится безвольным. Она повисает у меня на руках. Потом тает, превращаясь в облако тумана. Стою в нём, думая, куда отправлюсь дальше. Замечаю на углу человечка в котелке. На этот раз без очков и клетчатого пиджака — учёл замечания. Он приподнимает свой головной убор, приветствуя меня. Не обращая на него внимания, ухожу по улице в противоположную от него сторону.

8

Просыпаюсь от звуков мобильника, яростно таранящего стойку ночника. Не глядя на дисплей, уже знаю, кто.
- Алло!
В трубке её возбуждённое дыхание. И молчание. Поэтому я говорю первым:
- Я сейчас к тебе приеду. Ты дома?
Слышу судорожные всхлипывания.
- Да.
Короткие гудки.
На часах почти полдень. Безработному позволительно понежиться в кровати подольше. А она — крепкая девчонка. Столько времени вытерпела прежде, чем позвонить.
Принимаю душ. Одеваюсь. Выхожу на улицу и беру такси. В это время пробки минимальны, а лезть под землю не хочется, хоть это и недальновидно. Впрочем, у меня же есть предложение от «Мюнхенской фирмы».
Алина встречает меня настороженным взглядом и заплаканными глазами. Целую её повелительно в губы, как будто никакой ссоры между нами и в помине не было.
- Где ты был?
- Прости.
Ещё один поцелуй. Он возбуждает её, и мы в «танце любви» передвигаемся к дивану. Родителей, по всей видимости, дома нет. Нам требуется всего минуты две, чтобы понять: ничего не выйдет. Садимся на диван рядом друг с другом. Она в полной растерянности. Я — как подозреваемый с шатким алиби перед допросом. Но с некоторыми полномочиями, правда.
- Между нами всё закончено?
- Зависит от того, хотим ли мы этого.
- Как тебя понимать? Я всю голову сломала, думая о нас. Что с тобой происходит? Ты заболел?
Улыбаюсь.
- Ты же не это хочешь спросить.
- Значит, это был не сон, - произносит она обречённо.
- Нет. Но почему это тебя так огорчает?
Я действительно не понимаю, почему люди предпочитают шарахаться от неизвестного и искать «рациональное зерно» там, где его не может быть принципиально и категорически. На собственном примере я убедился, что лучше выглядеть глупым, чем быть им. Почему же мне не удаётся передать свою уверенность в правоте близким мне людям?
- Ты волшебник?
- Был бы волшебником, мы бы сейчас не выясняли отношения, а порхали бы где-нибудь в Космосе, вдыхая вакуум.
- Тогда кто?
Она требует от меня ответа на вопрос, которой я и сам себе стараюсь не задавать. Она хочет узнать от меня то, что ей положено выяснить самостоятельно.
- Не знаю.
- Неужели ничего нельзя с этим сделать?
- Зачем «с этим» нужно что-то делать?
Неконтролируемые слёзы льются у неё из глаз, замутняя и без того нечёткую картинку.
- Ты не любишь меня?
- Люблю.
Через полчаса мы сидим с ней на кухне и пьём чай в полном молчании. Мне пока нечего сказать, а у неё проблема противоположного свойства — избыток слов. Она тарахтит что-то про то, как все эти дни не находила себе места. Как перемена погоды отражается на её здоровье. Как трудно в наши дни найти девушке работу, если она придерживается строгих правил морали. Потом её вдруг выносит в совершенно другую область. 
- Как ты думаешь, мы встретимся когда-нибудь с теми, кто умер?
Вот тебе приехали. Но у меня почему-то готов ответ. 
- Сомневаюсь.
- Почему? Никакой души нет?
- Есть, но не в ней дело.
- А в чём?
- Они не хотят с нами встречаться. Им это не нужно.
- Но ведь...
- Они счастливы, если тебя устроит такое объяснение.
- Без нас?
- В том числе, благодаря этому.
Алина пытается представить себе, как бы ей удалось не думать о её папе и маме. Обо мне. Её коробит от этих мыслей.
- Но это гадко!
- Вовсе нет. Гадко причинять друг другу боль, думая при этом, что проявляешь заботу. Гадко навязывать свою модель поведения. Считать свои эгоистические убеждения чьим-то благом.
- Ради любви можно и потерпеть. Иначе что? Одиночество?
- Вполне вероятно.
В её глазах я вижу ужас и страдание.
- Ты ненавидишь людей.
- Нет. Ненависть к людям — это расточительство. Впрочем, как и человеческая любовь.
- Уходи!
Я стою у станции метро. Мимо меня идут люди. Невыспавшиеся, злые, озабоченные, ищущие виноватых, лелеющие в себе радости, увлечённые будущим, наполненные важностью, скорбящие, покорившиеся судьбе, заблуждающиеся, пребывающие в сладком неведении. Бесконечный поток смертей и болезней. На многих из них я вижу тёмные пятна. Где-то на самом дне сознания бродит мысль о том, что нужно куда-то бежать и кого-то спасать. Убиваю её, как назойливую муху.

Фальк ждёт меня в условленном месте: на скамейке в Центральном Парке Развлечений. Когда и как мы условились, мне неизвестно. Осознание договорённости вдруг приходит ко мне — вот и всё.
- Догадываешься, о чём я хочу тебя спросить? - начинаю я нашу беседу.
- Угу.
Эмоциональную окраску его мычания можно интерпретировать, как угодно.
- А я всё равно спрошу.
- Ну, так спрашивай уже.
- Что будет, если я найду в Учреждении себя?
- Земля налетит на небесную ось, - язвительно цитирует он Михаила Афанасьевича.
- Я серьёзно.
- И я серьёзно.
- То есть у тебя есть возражения?
Фальк кривится.
- У меня встречный вопрос, - говорит он. - За кого, интересно, ты меня принимаешь?
- За того, за кого ты сам хотел. Не я тебя отыскал на просторах Элема, а наоборот. Я знаю твоё имя, но тебя нет в моём сценарии.
- Допустим. Что это нам даёт?
- И ты — единственный, кого я здесь воспринимаю, как нечто... живое.
- Делаешь успехи.
- Значит, я здесь не по своей воле?
Он качает сокрушительно головой, как бы говоря: учишь тебя, учишь...
- А вот это уже чистой воды рассудочная спекуляция! Причём, параноидального свойства.
Смотрю на детишек, совершающих опасные кульбиты на качелях. Где их родители?
- Мороженого хочешь?
Не улавливаю в его словах издевки и соглашаюсь молча, кивком головы. Фальк подзывает лоточника. Долго выбирает два эскимо. Протягивает одно мне. Мы синхронно разворачиваем фольгу. Выглядит продукт натурально, но есть его не хочется. Бросаю свой в урну. Фальк следует моему примеру. Перекусили, называется.
- Куда ведёт моя дорога?
Он мне не ответил сегодня ни на один вопрос, но я с тупым упрямством продолжаю бомбить его.
- К твоему сердцу.
Ого! Моя настойчивость даёт плоды.
- Почему тогда я не могу дойти до конца?
- Потому что ты не знаешь своего сердца.
- Так просто?
- В этом мире всё просто.
- В «этом»? - подчёркнуто киваю на окружающий нас Элем.
- В любом.
Что хорошо, так это то, что с ним можно не церемониться. Встаю со скамейки и ухожу по аллее, по-пижонски засунув руки в карманы. Что-то касается моих пальцев. Вытаскиваю находку на свет. На ладони лежат цветные пилюли, купленные недавно у Галантерейщика. Беру одну из них, напоминающую зелёную, и кладу под язык. Она растворяется.

Стою у двери с позолоченной табличкой «Профессор Розенталь», когда раздаётся звонок от мамы. Отвечаю. Минут пять до назначенного времени у меня ещё есть. Долго выкручиваюсь, пытаясь объяснить, почему не был у неё уже целых два месяца. А что, и вправду два? Про работу пока ни слова не говорю. Но она меня огорошивает совсем другим:
- Алина мне звонила. Сказала, что вы расстались.
- Алина? Тебе?
Их взаимная антипатия настолько велика, что я не представляю, как они могли обменяться номерами телефонов.
- Помирились бы вы.
- Она же тебе не нравится.
- Разумом не нравится, а сердцем чувствую, что она тебе подходит. На мои бабские капризы не обращай внимания.
Не то же ли самое она мне говорила перед свадьбой?
- У нас всё сложнее, чем ты можешь себе представить.
- Сложности от вас самих исходят. Выбросьте их на помойку, и всё наладится.
С этим утверждением не могу не согласиться. Проблема в том, что я перестал хотеть быть «несложным».
- Забудь о ней, мам.
Вздыхает. Боюсь, что другого выхода у неё и нет, кроме как смириться.
Поворачиваю ручку вниз до упора и толкаю дверь внутрь. Меня встречает приёмная, обставленная мягкой мебелью, выполненная в тёплых, успокаивающих тонах. Секретарша улыбается, завидев меня, и помогает повесить пальто на вешалку. Всё так же, не говоря ни слова, я прохожу в кабинет, примыкающий к приёмной. Мне назначено. Меня здесь знают и любят за мои постоянные денежные взносы.
Профессор встаёт из-за своего массивного стола и идёт ко мне, раскинув руки для объятий, приговаривая при этом что-то ободряющее, как настоящему больному. Я его не слышу, а только с любопытством рассматриваю разноцветные пузыри, которые вылетают из его рта. Он похож на героя мультфильма, объевшегося шампуня.
Да, у меня есть свой собственный психоаналитик. Появился он в моей жизни несколько лет тому назад по настоянию моей бывшей. После того несчастного случая. Мы с моим доктором придерживаемся одинакового мнения, что именно тогда и начались мои умственные отклонения. Только он думает, что они вылились в тихое помешательство, и я его в этом не разубеждаю.
Моя бывшая настояла на лечении и последующем наблюдении, поставив в качестве ультиматума развод. Мы всё равно развелись, а доктор остался — теперь уже для спокойствия матери, которая успела привыкнуть к нему. Мне не трудно один раз в месяц появиться у него в офисе и дать себя пощупать, производя, по возможности, впечатление адекватного пациента, не имеющего ничего против предосторожностей.
Но сегодня я с ним завершу отношения.
- Как самочувствие?
- Не очень, - вру ему. - Голова болит уже вторую неделю.
- Так-так-так.
Он рад хоть какому-то отклонению, тем более, с моих собственных слов.
- Ложитесь на кушетку, я попробую провести поверхностную релаксацию.
Выполняю его просьбу.
- Я буду считать до десяти, а вы просто закройте глаза и представьте себе что-нибудь приятное: море, пляж, пальмы.
- Туземных женщин.
- Можно и их.
Сам он садится в кресло возле кушетки, приняв мысленно облик старины Фрейда.
- Раз. Два. Три...
На десяти он крепко засыпает, роняя руки. А я, легкомысленный, ещё не придумал, как убедить его отказаться от столь выгодного пациента. Можно подсунуть ему на время моё подсознанье. Или что там у меня согласно науке? Я умею это? Наверняка, раз пришло такое в голову. Но у меня появляется идея получше.
Минуя расслабляющие стадии, проваливаюсь в Элем. Прямо к кровати с телом профессора. Мне теперь и каталог не нужен. Бесцеремонно бужу его.
- Доктор, я вам должен признаться: всё это время я морочил вам голову.
- Кто? Что?
Он непонимающе смотрит на меня.
- Всё гораздо хуже, чем я вам рассказывал на сеансах психоанализа. Я служу дьяволу, а это, - показываю рукой на ряды кроватей. - Ад.
- Я сплю? - продолжает цепляться за здравый смысл профессор.
- Увы! Это самая что ни на есть реальность. Хорошая новость для вас, однако, заключается в том, что ваше время ещё не наступило. Используйте его для благих дел.
Я сам себе не нравлюсь. От этой клоунады за версту разит пошлостью. И, кажется, я перехожу некоторые границы дозволенного.
- Какой бред! - справедливо не сдаётся доктор.
- Нет, - продолжаю настаивать на своём. - Бред начнётся через минуту.
Веду обратный отсчёт. Когда он открывает глаза, я вижу в них готовность к сотрудничеству.
- Мы больше не нуждаемся друг в друге. Моя последняя просьба к вам — напишите маме какую-нибудь бумажку и пошлите официальной почтой. Ну, там, типа, окончательно выздоровел. Чтобы она не волновалась.
Профессор Розенталь находит в себе силы подняться с кресла.
- За сегодняшний сеанс я, так и быть, заплачу.
- Но позвольте, - решается он. - Вы не дадите мне хоть каких-нибудь объяснений? То, что вы сделали со мной — потрясающе! Это гипноз высшей пробы!
- Мне очень жаль,  но раз вас не устроила версия с адом, то правда окажется для вас губительной.
Чтобы он потом не вздумал как-то рационально объяснить произошедшее, набрасываю на него лёгкую «петельку»: в течение примерно полчаса он будет выходить в приёмную и спрашивать у секретарши, не приходил ли я. Потом они отменят все оставшиеся визиты и будут пить вместе коньяк. Много коньяка. Дело закончится безумной близостью прямо на столе.
До метро дойти не успеваю. Меня ловит на поверхности звонок от Виталия.
- Какое будет ваше положительное решение? - шутит он.
- Его пока нет.
- Очень, очень плохо. Вы не хотели бы встретится?
- Если оплатите счёт, - отвечаю взаимным юмором. - Хочу проверить вашу платежеспособность.
- К вашим услугам! Называйте любое место в пределах МКАД.

9

В Соборе Лучезарного Никиты всегда людно. Заслуга в том местного пастора, которого все запросто называют Святой Отец. Двери храма широко распахнуты для верующих всех конфессий и их оттенков, а также для ярых атеистов и несведущих безбожников. И нет такого мероприятия, которого нельзя было бы провести под его гостеприимными сводами.
На этот раз здесь одновременно происходит отпевание усопшего, венчание и обряд крещения младенца. Как-то даже слишком символично. Святой Отец вертится между этими тремя событиями, как белка в колесе. Безногий нищий путается у него под ногами, желая помочь. В правом углу за дубовыми столами сидит компания бородатых мужчин, чинно потребляющих пиво. Жарится шаурма. В углу слева детишки, галдя, лазают по портьерам. Как обезьяны.
Ещё одной достопримечательностью Собора являются коты. Их даже больше здесь, чем людей. Все, как на подбор, упитанные, лоснящиеся, хотя и разнообразных пород. От них постоянно исходят аутентичные звуки: кошачьих боёв, обиженных за свой прищемлённый хвост, просящих чего-нибудь пожрать и просто мяукающих от скуки.
Ко мне подходит Пророк. Его слепые глаза закрыты белой поволокой.
- Уж близится день, - сообщает он, беря меня за рукав.
Он ещё ни разу ничего не предсказал на моей памяти, но для церкви пророк — фигура сакральная. Поэтому не перебиваю его. Даю выговориться. Если отвлечься от вычурного языка, излагает он вполне занятные вещи: анекдоты и пересказы популярных телевизионных шоу. Минут через десять он выдыхается. Вручаю ему честно заработанный золотой.
Подхожу к покойнику, лежащему в гробу с открытыми глазами. Он приветливо улыбается мне. Вспоминаю, что как-то встречались с ним на улице и о чём-то разговаривали.
- Что стряслось? - вежливо интересуюсь.
- Да вот, - сетует он. - Инфаркт. На ровном месте. Не знал, что такое болезни. По докторам не шлялся. Думал, сносу не будет. А тут бац — накрыло.
- На всё воля божья, - говорю, стараясь соответствовать обстановке.
- Да уж, - соглашается он.
Разговорчивый попался покойничек. Я уже подумываю, какую бы причину сочинить, чтобы от него отвязаться, но меня спасает Святой Отец собственной персоной.
- Исповедоваться, сын мой? - спрашивает он, по-доброму глядя мне прямо в глаза.
Киваю. Он делает приглашающий жест, и мы идём с ним в изолированную комнату, которую мне хочется назвать кельей, несмотря на обилие в ней, естественно, котов и следов недавней дружеской попойки.
- Брысь!
Пастор сгоняет представителя кошачьих с кресла, где я удобно размещаюсь. Сам он становится напротив в смиренной позе со сложенными лодочкой ладонями.
- Грешен, - говорю ему. - Ведомый гордыней, напугал своего психоаналитика. Расстался с любимой девушкой. У матери не был уже больше двух месяцев. Лодырничаю. Хулю род человеческий.
- Грехи твои ужасны, - резюмирует Святой Отец. - Веришь ли ты в Иисуса?
- Верю, - заявляю твёрдо. - Но есть к нему вопросы.
- Излагай.
- Зачем человеку, созданному по образу и подобию божьему, нужен уголовный кодекс?
Святой Отец смотрит на меня укоризненно.
- Так это не по его части. С заповедями тебе к Саваофу.
- Они же, вроде, родственники.
- Сей факт недоказуем. 
Приплыли.
- Хорошо. А ответ-то каков будет?
- Могу лишь высказать свою неканоническую точку зрения: человек банально продался и в результате потерял божественное в себе.
- За чечевичную похлёбку?
- Нет, это другая история. Но тоже поучительная.
Со Святым Отцом не соскучишься. Иногда мне кажется, что есть в нём некоторая «зеркальность» — он как бы ловит твои мысли и излагает их от себя, хотя и в своей интерпретации. Поэтому с ним невозможно спорить.   
- Он продался за сомнительное удовольствие ходить ногами по Земле и дышать воздухом.
- А Иисус?
- А что Иисус? Он тебя любит. Вот и всё.
- И тут у меня как раз второй вопрос: бескорыстно?
- Не богохульствуй.
- И в мыслях не было. Ты сам скажи мне, кто спасётся?
- Всякий верующий в него.
- А остальные?
Другой бы на его месте осенил меня кадилом, а этот стоит, не шелохнувшись. Переваривает услышанное. Мотает на ус.
- Претензии принимаются. - Отречение от Христа Святому Отцу даётся ещё легче, чем Петру. - К Аллаху есть вопросы?
Положительно, здесь свято исповедуют «принцип одного окна».
- Есть. Почему он не заберёт к себе всех этих бородатых людей?
- Ты дерзок.
- Только в вашем присутствии, Святой Отец. В жизни я предпочитаю молчать.
- Очень правильный подход.
Кажется, он мне начал совсем уж откровенно поддакивать.
- Тогда уж и к вам претензия, - говорю. - Вы способствуете росту моей гордыни.
- Изыди! - мгновенно реагирует он и крестит меня схваченным за шкирку котом.
Аудиенция, значит, закончена. Полезная, кстати, получилась. Кое-что прояснила в моей больной голове.

Когда я вхожу в палату, лицо Вадима выражает сначала недоумение, а затем — искреннюю радость. Её степень и автоматизм говорят мне о том, что я — последний человек на этой Земле, которого он рассчитывал здесь увидеть. Мне и самому не до конца понятно, если честно, почему из всех страждущих я выбрал именно этого.
Выкладываю на тумбочку пакет с фруктами. Сажусь на стул.
- Как ты тут?
- Потихоньку.
У него явно есть стандартная причёсанная речь для подобных вопросов. Её он и собирается произнести, но потом что-то его останавливает. Наверное, воспоминание о нашей последней встрече.
- Хреново всё. Максимум два месяца.
Мужества ему не занимать. Боец до мозга костей.
- А у тебя как? Слышал, что уволили.
- Пусть будет «уволили». Меня это не слишком волнует.
Улыбаюсь ему, хочется верить, оптимистично.
- Что, думаешь, тебя ждёт?
- Я ж сказал: два месяца, и кранты.
- Я не об этом. Какие твои религиозные убеждения?
- Религиозные? Да ты спятил! На дворе двадцать первый век!
Дался им этот двадцать первый век.
Встаю со стула, подхожу к окну. Прищуриваюсь. Цепляю ногтем тонкую, едва различимую плёночку, как бы прилипшую к стеклу. Тяну её в сторону. В комнату врывается ледяной ветер. Просовываю руку в образовавшуюся дыру.
- Хочешь пощупать?
Он встаёт, откидывая одеяло, и следует моему предложению.
- Кто ты? - предсказуемо спрашивает он.
Так я ему и раскололся!
- Каждый для себя на этот вопрос отвечает сам. В моём «фокусе» для тебя важно понять другое: мир — это декорации. Картонные. Крашеные. А ты — актёр, которому дали играть чужую роль без его на то согласия. Скоро твоя пьеса закончится. И начнётся жизнь.
- Если так, то чем она будет отличаться от этой?
Вижу в его глазах пылающую надежду. Тихо радуюсь за него и за себя.
- Представь себе человека, которого минуту назад заставили съесть жука. Представил?
- Ну.
- А теперь его же, когда он сделал это добровольно.
Он смеётся. Я аккуратно возвращаю «плёнку» на место. Ветер в комнате прекращается.
- Может, ты посоветуешь мне что-нибудь почитать?
- Не забивай себе голову ерундой. Делай в точности наоборот всему тому, чему тебя до сих пор учили.
- Так уж и наоборот?
- Во всяком случае, подвергай сомнению. Или просто ничего не делай. Если это легче.
Я собираюсь уходить. Он чувствует это. Опять грустнеет. Отворачивается к стене.
- У меня остаётся жена, - говорит он. - И двое детей. Ты не мог бы проследить, чтобы у них всё было в порядке? Квартира есть, кое-какие сбережения. Но всё-таки...
Он что-то такое для себя понял относительно моей скромной персоны.
- А остальные семь миллиардов тебя не волнуют?
- Что?
Иду двери. Оборачиваюсь, уже стоя на пороге. Вобщем-то несколько театрально и с дальним психологическим прицелом. Как Штирлиц.
- Не беспокойся о них. Ты — не солнце.

Пустота — это не отсутствие чего-то. Это реальность, где обыденное вытеснено неведомым. Если приложить усилия, она начнёт проявлять свои черты и, в конце концов, превратится в нечто осязаемое и  осмысливаемое. Первый испуг быстро проходит, как и подозрения в том, что это иллюзия. И начинается этап укладывания кубиков нового конструктора.
Мой Элем — идеальное место для религиозного фанатика, каким я, безусловно, являюсь. Я сразу и безоговорочно уверовал в то, что там мне и предстоит встретить Вечность. И думал так, пока не понял, что вопросы устройства мира — не исследовательская задача, а всего лишь Выбор. И он до сих пор не сделан.   
Мне там гораздо комфортнее, если сравнивать с миром «электричества и пластилина», но и это не предел. Предел наступит тогда, когда всякие пределы исчезнут. Возможно ли такое? Думаю, да. Во всяком случае, опровергнуть этот тезис нельзя, пока не закончится дорога.

Долго объясняюсь по телефону с мамой по поводу полученного ей письма из клиники.
- Всё нормально, - успокаиваю её. - Это от профессора Розенталя. Курс лечения закончен.
- А ты читал его?
- Да что там читать. Выкинь его в ведро.
Но она настаивает на том, чтобы процитировать несколько строк, чем остужает мою легкомысленность и самоуверенность. В письме сообщается, что требуется её согласие на помещение меня в стационар. Ушам своим не верю! Ай, да принципиальный доктор! Но потом неожиданно всё выстраивается в очень стройную схему. У меня же сегодня вечером встреча с господином Виталием. Представителем уважаемой фирмы. Вот ему и нужно адресовать насущные вопросы.
Он приходит не один, а с квадратным типом, обладателем пронзительного немигающего взгляда. Всё по-серьёзному, как у взрослых.
- Шантаж? - осведомляюсь у них без всякой разведки.
- Для вашего же блага, - заверяет Виталий, смеясь. - Вы многого не знаете, а время уходит. Вот, кстати, официальная бумажка на принудительное лечение, если вы завтра к двенадцати не явитесь туда сами.
Читаю мельком письмо на имя начальника клиники с положительной резолюцией. Время политики пряника истекло. Что ж, я дам вам то, чего вы хотите. Самое дорогое, что у меня есть — моё тело. Сейчас мне просто нужно постараться выглядеть адекватным в их глазах. 
- А как же Мюнхен? - иронично осведомляюсь.
- Вы сами виноваты. Ваши колебания заставили нас поменять тактику.
Не могу удержаться и помимо своей воли говорю, не избегая брезгливого тона:
- Человечек в котелке.
Грош цена моим мыслям об адекватности. Виталий вздрагивает. Его напарник вытягивается по струнке, готовый в любую секунду пеленать меня. Но я спокойно пью кофе и не пытаюсь выпрыгнуть в окно, и они расслабляются.
- Вы только что дали нам ещё одно подтверждение того, что именно вы нам и нужны.
- А вы мне?
Виталий будто поправляет на себе невидимый мундир:
- Слово «Родина» для вас что-нибудь значит?
Да, это отличное слово. Под него можно списать любую гадость.
- В школе, помню, проходили.
- Тогда мы за вас спокойны. 
Разговор в общем-то закончен, но мы продолжаем сидеть и мирно беседовать о разных пустяках, допивая и доедая. Думаю о том, как мне ускользнуть от них. Мне нужно всего лишь минут пять наедине.
- Прекрасный получился вечер, - говорит Виталий, насытившись едой и разговором. - Все вопросы обсуждены, и стороны довольны друг другом. Не так ли?
- Не вижу, почему бы я интерпретировал ситуацию как-то по-другому.
- На том и расстанемся до завтра.
Дождавшись моего удивлённого взгляда, он триумфально заявляет:
- До полудня вы совершенно свободны. Ну, а там — не обессудьте.
Что-то здесь не так. Смотрю на пустую чашку с кофе, но всё ещё продолжаю на что-то беспочвенно надеяться.

10

Пока еду домой в такси, пытаюсь вглядываться в «пустоту» и понимаю, что не вижу её.
Дома повторяю опыты с тем же результатом. Не паникую и дышу ровно. Вспоминаю те трюки, которые я использовал в начале своего пути для проникновения в Элем. Перебираю один за другим — без толку.
Попутно выясняю, что кое-какие навыки у меня всё-таки остались. Прищуриваясь, вижу сразу несколько вариантов развития событий. «Петли» набрасываются, как и раньше. И то хлеб. Значит, не всё потеряно. Ночь впереди и до полудня — практически целая вечность. Продолжаю рыться в своей кладовке навыков, сортирую по степени полезности. Нет, так просто вы меня не заполучите. 
Теперь необходимо решить, как провести ночь и половину завтрашнего дня. Писать завещания, отдавать последние распоряжения и совершать прочие глупости, подобные этим, я бы никогда не стал. Но где-то здесь присутствует их невидимый глаз, через который они наблюдают за мной, анализируя мои поступки. И они должны быть им понятны.
Звоню всем подряд из телефонной книги на мобильнике. Не так уж и много тех, кого я соизволил туда занести. Всем говорю примерно одинаковые, ничего не значащие слова. Многих удивляю своим внезапным появлением из небытия. Завтра они поймут, почему.
Мама звонит сама. Вру ей, что письмо от доктора — чья-то злая шутка. Впрочем, с некоторой точки зрения, так оно и есть. Обещаю позвонить или даже приехать завтра.     
На кухне дребезжит холодильник. За окном — трамвай.
Спать не ложусь. В последнее время я и так этим занимаюсь редко, а спать в такую ночь — глупость несусветная.
Достаю из чехла гитару. Когда-то она значила для меня больше, чем все богатства мира вместе взятые. Теперь — это обыкновенный музыкальный инструмент, для игры на котором я растерял все свои навыки. Беру парочку вычурных аккордов, некогда являвшихся предметом гордости в среде одержимых. Чёрт возьми, звучат они действительно неплохо! Дёргаю  струны, пока не начинают болеть пальцы — совсем отвыкли. 
С кем ещё попрощаться?   
Взгляд падает на стопку фотоальбомов. Беру один из них, первый попавшийся, и сажусь на диван. Пожелтевший картон свято и беспристрастно хранит памятные события моей жизни, а у меня — сплошные провалы. Листаю и узнаю лишь половину близких мне когда-то людей. Особый конфуз выходит с фото красивой девушки лет двадцати. Пялюсь на портрет минут десять — никаких ассоциаций, пока в голове не звучит чужим голосом фраза: «объявляются мужем и женой». Амнезия в терминальной стадии. Но ведь это и есть то, к чему я стремлюсь: ничего ни от кого не хотеть и самому быть недоступным для чужих желаний. Кажется, это называется одиночеством.
Становится интересно, кого же я ещё забыл. Листаю, прислушиваюсь к сопровождающей музыке, которая звучит во мне сама по себе. В какой-то момент до меня доходит, что память моя исчезла вовсе не случайно, но я целенаправленно приложил к этому неимоверные усилия. Какой же смысл теперь совершать обратный процесс, не доверяя сделанному выбору?
Альбом с грохотом валится на пол.

Виталий звонит не рано, около десяти, проявляя деликатность.
- За вами машину прислать или вы на такси?
- На такси.
Тоже как бы реверанс в мою сторону. Могли бы и не спрашивать. С другой стороны, нам ещё вместе работать да работать. Боятся повредить мою психику, так надо понимать. Это плюс.
- Тогда удачи вам. И не опаздывайте. Адресок не потеряли?
- Вызубрил давно. Я же вундеркинд.   
- До встречи!
Заказываю мотор на одиннадцать. С хорошим запасом. Хотя тут и не далеко. После чего просто сижу у окна и жду звонка.
Машина приходит минута в минуту. Сажусь в неё. Но не на заднее сиденье, как обычно, а спереди. Пообщаться что ли решил с представителями человечества напоследок?
За рулём — пожилой грузин. Или азербайджанец, да простят меня жители Кавказа за плохое знание вопроса. Но он какой-то весь карикатурный. Собирательный образ горца, основанный на стереотипах среднестатистического жителя хрущёвки. Как персонаж из «Кавказской пленницы».
Называю адрес. Он, конечно, говорит «Вах!» и размахивает пальцами в воздухе. Не, ну точно с экрана телевизора. Пока я любуюсь им, он снимает с себя усы и наклеенную трёхдневную небритость.
- Фальк?
- Можешь смело называть меня так. Моя машина не прослушивается.
На смену мгновенной неконтролируемой радости приходят сомнения. Тоже карикатурные по своей сути: не борьба ли это спецслужб за жирную добычу. В другое время я бы собой гордился. Фальк смеётся:
- Выброси эти глупости из головы.
Он лихо трогается с места. Сразу за ним отчаливает от тротуара машина сопровождения Виталика. А может, они вообще все из одной конторы? Разводят меня на добрые чувства?
Фальк продолжает улыбаться и рулить. Через пару минут мы выкатываем на Садовое Кольцо и тут же встаём в мёртвую пробку.
«Сегодня праздник у девчат. Сегодня будут танцы» — доносится из радио.
- Приехал Бэрримор, - комментирует Фальк.   
- Кто?
- Да неважно. Будут везти его тело из аэропорта до самых «зубчиков». Если через два часа рассосётся, то буду очень удивлён.
Смотрю назад. Из машины, следующей за нами, вышли двое. Но пока стоят, оценивают обстановку.
- Сейчас будут испрашивать инструкций.
- И что это нам даёт?
- Время.
- Ровно в двенадцать я получу свои способности обратно?
- Нет, конечно. В лучшем случае завтра.
- Тогда чего мы пытаемся добиться, убегая от них?
Фальк невозмутим. Никакими вопросами его невозможно сбить с толку.
- Есть ещё один способ, о котором они не знают: тебе всего лишь нужно вспомнить своё имя.
- Имя?
- Не то, которое в паспорте, - поспешно поясняет он.
- Ты утверждаешь, что я его забыл?
- Нет. Никогда и не знал.
- Почему тогда я должен «вспомнить»?
- Потому что усилия, требуемые для получения данного типа знания, схожи с теми, которые нужны для извлечения из памяти забытых воспоминаний. Твоё имя в тебе. Просто найди его.
- А если не получится?
- Будем убегать и прятаться, ожидая окончания действия препарата.
Перспективка ещё та.
- Меня хоть кто-нибудь когда-нибудь так называл?
- Возможно. Но это не имеет отношения к задаче.
Пробка всё же движется. В час по чайной ложке. Это даёт нам дополнительное преимущество, не позволяя преследователям настигнуть нас пешком. А то, что у них уже имеются подобные планы, мы видим по некоторым косвенным признакам.
Пять минут первого. Среди истосковавшихся по скорости автомобилей появляется велосипедист. 
- Какой-то просто пошлый детектив! - возмущается Фальк. - Ну, что сидишь? Накидывай свою «петельку».
Дважды меня просить не надо. Велосипедист застревает между «Газелью» и крутым «Мерином». Но долго я его не продержу. К тому же пробка вдруг начинает шустро двигаться.
- Чёрт! - ругается Фальк. - Меняем тактику.
Он уходит в крайний правый ряд, не реагируя на злобные крики водителей и рискуя быть протараненным, и затем выезжает на тротуар. Прохожие с визгами рассыпаются перед мощью нашего безумства.
Арка, ведущая в какой-то двор. Газон. Куча коробок.
- Всё. Приехали.
Мы оказываемся в обувном магазине, проникнув в него через задний ход.
- Где склад? - требует информации у продавщиц Фальк.
Они показывают направление руками, соображая, не пора ли вызывать охрану.
Мы запираемся в каком-то глухом, без окон, помещении изнутри. Со всеми признаками ядерного бункера.
- Ну, не буду тебе мешать, - говорит Фальк.
С этими словами он укладывается у стены на кучу тряпья и тут же принимается добросовестно храпеть. Является ли это спектаклем, не так сейчас важно. Мне предстоит ответить на вопрос куда более сложный. Если он вообще имеется, ответ этот.
Снаружи звуков не слышно — видимо, преследователи нас пока не локализовали. Не сомневаюсь, у них рано или поздно это получится, и тогда нам не поможет ни бетонная толща, ни многослойная броня.
Мама звала меня Мотыльком. Первая девушка — Тигрёнком. В школе дразнили Бизоном. Отметаю эти варианты с порога. Должно ли моё имя означать какую-то потаённую суть? Или это залётное слово, взятое наугад из словаря Даля?
Отключаю мысли, инстинктивно догадываясь, что путь логических вычислений — заведомо тупиковый. Перед глазами проносится череда образов, содержание которых я не контролирую. Смотрю на них, как на картинку телевизора.
Мелькают сценки из прошлой жизни вперемешку с откровенным абсурдом. Лица, предметы, здания. Я продираюсь сквозь них, словно через загустевший воздух, цепляясь за что попало руками. Всё, к чему я прикасаюсь, становится резиновым и липким. Потом упругость окружающей среды внезапно ослабевает, сменяясь полной своей противоположностью: теперь перед моими пальцами твердь расступается, превращаясь в студень, и в движениях появляется чрезмерная лёгкость, будто я сбросил половину своего веса.
- Ты знаешь, как меня зовут? - спрашиваю улыбчивого парня с золотой фиксой.
Мы дружили в раннем детстве. Потом интересы наши резко разошлись, а вместе с ними — и дороги. Он загремел на зону, где и обзавёлся дорогими искусственными зубами. 
- Да кто тебя знает, - небрежно отмахивается он.
- А ты?
Тот же вопрос адресован пышной блондинке в мини-юбке. Она когда-то «сделала из меня мужчину», в терминологии гопников провинциального городка.
- Дурачок! - хихикает она и сворачивает свои пышные губки в трубочку.
Доля правды в этом есть. Может, и все сто процентов.
Иду дальше, вглядываясь в глаза встречных, словно необходимая мне информация набита там крупным типографским шрифтом. 
- Никто не знает? - кричу, и голос мой полон злого предсмертного веселья.
Передо мной — огромный аквариум. Высотой, пожалуй, со стандартную пятиэтажку. На сколько километров он простирается в стороны, сказать невозможно. В глубину — тем более. Я замечаю в нём важно плавающих рыбок разноцветных мастей и... людей. Играющих в домино, распивающих пиво, стоящих в очередях. Протягиваю руку к стеклу, но стекла нет — мои пальцы погружаются в воду.
Делаю шаг вперёд и оказываюсь внутри аквариума.
Прислушиваюсь к своему дыханию — оно напрочь отсутствует. Значит, поэтому меня не сотрясает кашель от попавшей в лёгкие воды. Или не поэтому. Выхожу из аквариума на «воздух» и захожу обратно несколько раз, чтобы убедиться, что ловушка не захлопнулась. Получается, что нет. Пока нет. Делаю попытку проговорить вслух первую пришедшую на ум фразу и не испытываю с этим никаких затруднений. Люди поворачивают головы в мою сторону, и мне становится неловко за выбор нелепых слов. Кто же знал, что они прозвучат?
- Никто не знает?..
Обрываю себя, едва начав. Их подсказки мне больше не нужны. У меня уже есть ответ. 
Калейдоскоп перед глазами. Элем. Тёзка. «Учреждение №322», ярус четвёртый, место «девятьсот сорок пять».
Хорошенько встряхиваю ЕГО и дожидаюсь появления осмысленности в ЕГО глазах, прежде, чем сказать:
- Поживёшь вместо меня шизофреником. Ладно?
Мне больше не нужно торопиться. Теперь они найдут ЭТО ТЕЛО. Точную мою копию: в мыслях, поступках, знаниях, привычках. Но не меня. Моя уверенность в этом черпается из самого надёжного на свете источника — из ниоткуда. Вряд ли они даже  когда-нибудь поймут, что им подсунули фальшивку. А сама «фальшивка»? Вдруг у НЕГО получится когда-нибудь то же, что получилось у меня?
- Извини, если что.
Навязчивая картинка возникает перед глазами: суровая команда Виталика пинает ЕГО казёнными сапогами. Гоню её прочь.
В последний раз иду по улицам Элема, но в моей душе — не печаль, а азарт. Когда времени не стало, такие слова, как «всегда» и «никогда» теряют всякий смысл. Мне, конечно, придётся к этому привыкнуть.
Цветочница стоит на своём обычном месте и даже, кажется, впервые на моей памяти продаёт что-то. Жду, когда она освободится.
- Я попрощаться, - сообщаю ей эту бесполезную новость.
На мгновение мне кажется, что в её глазах блеснули слёзы.
- Если хочешь, пойдём со мной, - говорю торопливо, но тут же спохватываюсь — большей глупости сказать просто невозможно.
Заталкиваю слова руками обратно себе в рот, чем вызываю у Цветочницы приступ весёлого смеха.
Целую её в щёку и, не оборачиваясь, ухожу прочь.
На окраине города меня ждёт Фальк. Гадаю, будем ли мы с ним обниматься на прощанье. Наверное, нет. Но зачем тогда он здесь?
- Я сотру дорогу, когда ты отойдёшь на безопасное расстояние, - поясняет он. - Решение должно быть бесповоротным, иначе это — баловство. И тебе совершенно незачем спрашивать меня, кто я такой.     
Киваю ему в знак согласия.

Иду по красной галечной дороге. Смотрю под ноги. Не оглядываюсь назад. В ощущениях сплошное d;j; vu. Я столько раз безрезультатно проделывал этот путь, что воспринимаю его механически. Подкрадывается страх, что сейчас мир вокруг потускнеет, и я найду себя лежащим на полу в каком-нибудь грязном подвале. А то и привязанным к креслу, взирающим на благодушного доктора с пыточным инструментом наготове. Глубоко сидящие во мне голливудские картинки одна за другой плывут перед глазами.
Но мир не рушится, и примерно через полчаса бойкого хода я замечаю, что дорога пошла резко вверх. Это что-то новенькое в её репертуаре. Удваиваю усилия. С меня ручьями льётся пот, и ноги начинают по-настоящему гудеть — вот так сон!
Цепляюсь руками за камни, потому что уже не иду, а карабкаюсь по крутому склону. На пальцах кровь. Грудная клетка вздымается, стараясь захватить побольше кислорода. Очередной уступ остаётся позади, и я оказываюсь на небольшом плато — буквально пять на пять метров. Валюсь от усталости на «землю». Набираюсь сил. И только после этого решаюсь оглянуться назад.
Где-то далеко внизу раскинулся древний Элем. С его башнями и небоскрёбами. С парками и стадионами. С диковинными учреждениями и предприятиями. С миллионом жителей, беззаботно прожигающими золото в обмен на развлечения. Прощай! Я больше не увижу тебя никогда.
Поднимаюсь. По бокам плато — остроконечные пики гор в голубоватой дымке. Впереди — тропинка, рассекающая скалы надвое. Мне туда.
Проход настолько узкий, что приходится иногда протискиваться боком, сдирая со спины кожу. Но страха застрять в этой щели нет — она сшита специально под мои габариты. Для полноты впечатлений под ногами попадается всякий мусор, но это не черепа рыцарей, шедших здесь до меня: осколки камней, обломки деревьев.
Пространство расширяется, и тропинка выводит меня к висячему мосту. Экая художественная банальность! Поди ещё над пропастью. Подхожу к обрыву. Смотрю вниз. Так и есть, но ничего не видно из-за тумана.
Приходит догадка о том, что я напрасно обвиняю этот мир в недостатке фантазии — я сам леплю его из своих устоявшихся и затертых образов, а он лишь чутко реагирует на мои капризы.
Пробую ногами дощатое покрытие моста — оно кажется достаточно устойчивым. Ступаю на него и иду быстрым, но осторожным шагом, держась за верёвочные поручни. Преодолеваю шагов сто, наверное, достигая другой стороны без всяких приключений. Ещё раз оборачиваюсь — моста нет. И Элема тоже.
Красная галька сменяется чем-то ненавязчиво упругим, слегка пружинящим. И пространство вокруг теряет привычные очертания и краски.
Сверкает молния, но её копьё не пронзает небо, а вяло течёт по нему, словно расплавленный металл, разветвляясь на ходу. Гаснет и застывает, становясь узором инея на зимнем стекле. Трогаю её рукой. Она рассыпается в моих пальцах. За первой молнией следует вторая. Третья... Любуюсь небосводом, украшенным изморозью.
От горизонта величаво всплывает радуга, переливающаяся миллиардом цветов и оттенков. И она звучит. Сначала я просто физически чувствую волны, которые она испускает, но потом начинаю различать в них музыку. Она обладает какой-то странностью. Пытаюсь понять, в чём именно она заключается, и это мне удаётся: в музыке отсутствуют инструменты. Я слышу её в первозданном виде, лишённом любых интерпретаций.
Приходит осознание того, что мне больше некуда и незачем идти. Этот мир не имеет ни протяжённости, ни времени. Я растворяюсь в нём. Но не становлюсь частью его. Мы с ним — одно целое. Я не знаю, как такое возможно, но мне и не нужно знать.
Обещанное, выстраданное одиночество. Это не проклятье, не наказание, не злой рок. Это свобода. Полная и вечная.

Сергей Боровский
Хьюстон, 2022

11

Точка отсчета
Сергей Боровский
Нет ничего более удручающего, чем проснуться с вопросом: где я? И даже если после него последует исчерпывающий ответ, весь следующий день ты будешь находиться под мрачной властью первоначального испуга. А если нет?
Выйдя из машины, я первым делом осмотрел свой "Анклав", криво запаркованный на обочине, на предмет повреждений. У меня нет дружеских отношений с этим чудом техники, и я не трясусь над каждой его царапиной, однако следы аварии могли подтолкнуть мои мысли в направлении воспоминаний. Нет, всё чисто. В памяти тоже. 
А впрочем... Вчера я напился, как восьмиклассник на вечеринке без участия родителей, верно? И хотя детали событий по-прежнему оставались за гранью доступного, я не видел повода усомниться в самом предположении. Ведь я делаю это с завидной регулярностью на протяжении последних лет пяти. Или больше? 
Вокруг простиралось нечто, что в моём представлении коренного горожанина могло быть описано, как степь. Или полупустыня. Частые низкорослые кустарники, измождённые к концу лета от солнца, прерываемые островками каменистых проплешин. Острова покрупнее и пореже, состоящие из склонённых к земле чахлых деревьев. И шоссе, обрамлённое по краям деревянными телеграфными столбами, почерневшими от времени. А там, где я имел обыкновение проводить большую часть своей жизни, был лес.
Как меня сюда занесло?
Я вернулся за руль, включил зажигание и завёл мотор. Стрелка уровня топлива услужливо скакнула вверх, показывая три четверти бака. Этот факт сам по себе, конечно же, ничего не значил. Я мог заправиться по дороге, повинуясь тому же автопилоту, который давил на педаль газа и крутил баранку.
Боже, как всё это неприятно!
Бумажник лежал во внутреннем кармане куртки. В нём сохранилось несколько банкнот, достаточных стать поводом для ограбления. Кредитки покоились на своих привычных местах. В следующее мгновение мой взгляд упёрся в мобильник, валяющийся на полу перед пассажирским сиденьем.
Аккумулятор умного устройства умудрился не сдохнуть за ночь, однако привычных полосок, являющихся индикатором сигнала, не было и в помине. Это означало, что я целиком предоставлен самому себе в праве решать, куда теперь двигаться.
Солнце, взошедшее на небо, по-видимому, не далее часа назад, ясно давало понять, в каком направлении находится восток. Но что толку от этого знания, когда ты не прикреплён ни к каким начальным координатам? Понятно, что Земля круглая...
Воздух быстро прогревался, и поэтому я снял куртку, бросив её на заднее сиденье, и нацепил затемнённые очки, ждавшие своего часа в привычном отсеке над зеркалом заднего вида. Сделал пару глотков из початой бутылки воды и скосил глаза, чтобы убедиться, что мои запасы на этом не заканчиваются. На первое время хватит. Но не спасёт от неизбежного: похмелье всегда просыпается немного позже своего хозяина, но чем дольше откладываешь профилактические мероприятия, тем сильнее будет его возмущение невнимательностью к нему. С ним лучше не спорить и действовать на опережение.
Логическая задачка, стоявшая передо мной, была простенькой, состоящей из всего лишь двух вариантов, но я всё равно позволил себе призадуматься. Очевидным выглядело просто развернуться и поехать по шоссе в направлении, обратном тому, откуда я прибыл. Проблема, однако, заключалась в расположении авто относительно дороги. Оно не было строго перпендикулярным, но и однозначного крена в ту или иную сторону не обнаруживало. Следовательно, мне в очередной раз придётся довериться интуиции. Да и какая в сущности разница? Пять минут в любом направлении приведут меня в какой-нибудь занюханный посёлочек, где я пообщаюсь с местными жителями, удивив их полной географической неосведомлённостью.
Именно в этот момент до меня вдруг дошло: пока я приходил в норму и разговаривал с самим собой, мимо не промчалась ни одна машина. Что, впрочем, легко могло объясняться: по случаю субботы даже обитателям провинции полагается отдых.
Не теряя больше времени, я, буквально зажмурив глаза, сдал задом и покатил туда, куда вынесла кривая.
Едва я начал путь, как мне попался встречный грузовичок, будто бы кто-то спешил успокоить меня. Не знаю, зачем, но я мигнул ему фарами и получил аналогичный сигнал в ответ. Минут через пять я обогнал паренька на мопеде, потом — велосипедиста. Не густо, прямо скажем, но всё же это было хоть каким-то проявлением жизни. А затем всякие встречи прекратились. Шоссе было абсолютно пустынным, и, что самое странное, никак не показывался на горизонте гипотетически вычисленный мной населённый пункт на десять домов и один магазинчик.
Меня стали одолевать сомнения относительно правильности сделанного выбора, но я отмахнулся от них и лишь прибавил газу.
Я не засёк цифр на спидометре, могущих послужить точкой отсчёта. Зачем бы мне это делать? На глазок же мне показалось, что я преодолел миль пятьдесят, прежде чем увидел вожделённую автозаправку. Нетерпеливая правая нога жила в этот момент своей отдельной жизнью — ей хотелось быстрей. Мне же не оставалось ничего другого, как сдерживать её. Обнаруженная нами цивилизация могла обладать всеми необходимыми атрибутами таковой, включая полицейских с радарами...
Заправка оказалась безжизненной. Шланги, обмотанные вокруг колонок, и кое-где оторванные напрочь. Затёртые таблички с ценами и рекламой. Давно не убиравшийся асфальт. Покосившаяся будка с кассой. Пустой и ржавый мусорный бак. Даже признаков вандализма, непременных спутников человеческого бытия, я не увидел.   
- Кажется, мы приплыли, - сказал я "Анклаву".
Датчик уровня топлива по-прежнему показывал три четверти бака...
Оставив эту не самую простую задачу для ума на потом, я выкатил обратно на шоссе и продолжил путь в том же направлении. Что ждёт меня позади, я знал совершенно точно — более пятидесяти миль безлюдного пространства, а впереди — в любой момент всё что угодно…
Ещё одна заправка, практически в том же самом состоянии, что и первая, попалась примерно миль через тридцать. Разница была лишь в отсутствии будки и мусорного бака. Но зато у дороги имелся небольшой навес, служивший когда-то автобусной остановкой. А может, и сейчас он выполнял эти обязанности. Хотелось верить.
Я прихватил с собой бутылку воды и сел в тени остановки, но не на прогнившую скамейку, а прямо на землю рядом с ней. Сделал глоток и мимолётно поразился тому, что мне совершенно не хочется пить...
Сначала вспомнилась кухня. Моя кухня. В моём доме. Опустевший бутыль вискаря. Её брезгливое лицо. Её упругая задница, обтянутая лосинами, мелькающая туда-сюда...
Потом был бар. Кто-то из шапочно знакомых по заведению выплёвывал мне в лицо свои секреты и обиды. В хлам пьяная баба пролетарского вида, которой я по доброте душевной (от безразличия, верней) заказал выпивку. Чтобы она не посчитала этот жест намёком на нечто большее, пришлось поменять дислокацию. А дальше — провал...
Как я ни тужился, никаких следов событий не обнаруживал за той условной чертой. Можно, пожалуй, перестать хвастаться своей редкой способностью помнить всё до мельчайших подробностей в любом состоянии. Бог бережёт меня от ненужных подробностей? Ну вот, приплёл сюда ни в чём неповинного бога, пытаясь замазать истинное положение вещей — деградацию личности по всем фронтам.
Я не заметил, как меня сморило под эти убаюкивающие мысли о собственном падении. Очнулся же я от того, что кто-то громко и внятно произнёс над самым моим ухом:
- С вами всё в порядке, сэр?
Радость от лицезрения настоящего полицейского тут же сменилась беспокойством. Что я ему скажу и как объясню своё положение? Что потерялся и не знаю, как выбраться отсюда? С подробностями о вчерашних приключениях... От меня же сейчас, наверное, исходит традиционное утреннее благоухание.
- Да вот, бензин скоро кончится, - соврал я. - А тут у вас, как после Третьей Мировой.
Полицейский никак не отреагировал на мою реплику, но лишь стал пристально рассматривать меня. Мне показалось даже, что он принюхивается. И я принялся сочинять историю, которая, по моему мнению, должна была его отвлечь от исполнения служебных обязанностей.
Что-то про навигатор, который указал мне на эту дорогу, а здесь теперь отказывается работать. Про то, что еду я далеко, в совершенно другой город (только бы он не спросил, в какой именно), и что здесь, в их местах, у меня никого знакомых нет. Что всю ночь я рулил, и что теперь на меня навалилась накопившаяся усталость. 
Слушая мой рассказ, полицейский ни разу не выразил на своём лице ни сомнения, ни сочувствия, ни даже элементарного интереса. Возникало ощущение, что с таким же успехом я мог бы исповедаться и перед собакой. Надолго ли хватит моего красноречия?
- Заправка в пяти милях отсюда, - прервал он мою болтовню и, не дожидаясь благодарности, пошёл к своему мотоциклу.
В следующее мгновенье он укатил в ту же сторону, куда ехал и я, обдав меня выхлопами и сводящим с ума треском. Он даже не спросил у меня, хватит ли бензина. Видимо, посчитал, что я не такой уж непроходимый тупица, чтобы довести ситуацию до подобной крайности. Или... Что или? Ещё до разговора сам посмотрел на приборную панель "Анклава"? Но ведь тогда он должен был сообразить, что я вру? Ведь у меня всё ещё достаточно топлива?
Его было достаточно.
Выждав примерно полчаса, я поехал вслед за полицейским, решив строго придерживаться правил дорожного движения. Эта задача осложнялась тем, что никаких знаков на шоссе не попадалось. Совершенно. Ни указателей, ни запрещений. Но ровно через пять миль показалась новая автозаправка. И на этот раз она имела на себе все признаки жизни.
На скамеечке возле входа в магазинчик сидел старик с закрытыми глазами. Он, похоже, спал, опершись подбородком о трость. Я прошёл мимо него, сообразив, что будет правильней не нарушать его покой.
За прилавком стоял парень лет тридцати. Его лицо украшала окладистая борода, ещё не тронутая сединой. Её сопровождала короткая стрижка таких же тёмных волос. За рукавами рубашки угадывались неплохие бицепсы.
Парень улыбнулся мне, и я понял, что вижу простую человеческую улыбку впервые за много дней. Однако, он не бросился ко мне с объятьями, что свидетельствовало о другом факте: и кроме меня здесь бывают посетители.
- Привет! - сказал я, стараясь пока не смотреть по сторонам в поисках нужным мне товаров, чтобы не обидеть его подчёркнутой официальностью визита.
- Добрый день, - ответил он.
«Только не о погоде!» — мелькнуло в моей голове.
- Вы тут неплохо устроились, - пошутил я, мысленно презирая себя за недостаток утончённости. - Как называется это местечко?
- Вудвиль. - Парень ничуть не удивился вопросу, и доброжелательность по-прежнему сохранялась на его лице.
- Ни одного указателя на дороге. Я, наверное, был крайне невнимателен.
- Да, похоже на то, - согласился со мной парень, с лёгкостью отказываясь от причастности к состоянию дорог. - Вы будете что-нибудь брать?
В его интонациях не было и намёка на неуважительность, присущую продавцам, видящим перед собой безденежных зевак. Тем не менее, я поспешил заверить его, что не собираюсь уйти отсюда с пустыми руками.
- Упаковку воды, - попросил я, доставая бумажник. - И, пожалуй, пива.
Парень проворно нагнулся куда-то за прилавок и извлёк оттуда замотанную в полиэтилен воду.
- Пиво в холодильнике. - Он мотнул головой, хотя я и так прекрасно видел, где.
По пути я зацепил с полки большую пачку чипсов и шоколадный батончик. Мне почему-то именно сейчас вспомнилось, что я не ел ничего со вчерашнего дня. А точнее, с момента завершения дуэли с бутылкой виски на кухне.
За дверью холодильника стояла такая же погода, как и снаружи: не то чтобы очень жаркая, но для пива не самая пригодная. Тёплое пиво с похмелья — ещё то удовольствие.
Я пробежался взглядом по полкам в надежде найти там что-нибудь принципиально иное, но тщетно. Вино и крепкий алкоголь — это отдельная лицензия, стоящая немалых денег. Разве что он хранит это для своих где-нибудь под полом. Как мне стать одним из них?
- По-моему, у вас холодильник сломался, - сказал я, строго следя за нейтральностью интонаций.
- Неужели?
Я не услышал в его ответе издевки или язвительности. Он тут же подошёл ко мне и просунул руку внутрь камеры.
- Действительно, - произнёс он растерянно. - Нужно вызвать мастера.
- Ничего страшного. Я возьму одну упаковку. В гостинице поставлю в холодильник.
Не объяснять же ему истинное положение вещей. Да оно, может, и к лучшему. Будь пиво холодным, я мог бы не удержаться от соблазна опустошить пару баночек прямо здесь, нарушая все мыслимые правила. И кто знает, в каких отношениях они со своим полицейским в этой глуши.
Я рассчитался наличными, так как не увидел никаких наклеек и эмблем, рекламирующих кредитки. Получил сдачу и, уже напоследок, всё-таки решил сделать ещё одну попытку в получении информации, которая волновала меня больше всего:
- Куда ведёт эта дорога? - небрежно спросил я, засовывая мелочь в карманы. - Я тут проездом, благодаря навигатору.
По лицу парня расползлась очередная улыбка, смысл которой я уловил не сразу.
- Куда? Разве дорога может куда-нибудь вести? Мы можем по ней куда-нибудь приехать — это верно. Но вот чтобы она вела сама, без нашего ведома...
От растерянности я раскрыл рот. То, что он говорил, являлось несуразностью гораздо большей, чем даже неисправный холодильник или постоянно полный бензобак.
- Вы серьезно?
- Абсолютно. И ваше теперешнее положение — лишнее тому свидетельство.
- Моё положение?
- Вы не обижайтесь. - Он миролюбиво положил мне свою руку на плечо. - Когда-нибудь вы поймёте, что я прав.
Не говоря больше ни слова, я вышел на улицу. Старик по-прежнему сидел на скамейке. В той же самой позе. Дышит ли он?
Проходя мимо колонок, я убедился, что ни одна из них не работает — видны были и паутина, и механические повреждения, несовместимые с нормальным функционированием. Заправка без бензина. Философствующий продавец. Отрешённый от мира нарушителей полицейский...
Отъехав от места примерно милю, я остановился и вышел из машины, чтобы открыть банку с тёплым пивом вне дорого салона. Моя предусмотрительность оказалась не лишней — банка выстрелила и обдала асфальт густой пеной. Как я собираюсь это пить? Запах, который последовал вслед за извержением, дал мне чёткий ответ на этот глупый вопрос: никак. Пиво умудрилось не просто скиснуть, но и самым удивительным образом протухнуть. От него воняло так, будто это был кусок пропавшего мяса, а не химический суррогат, обречённый на вечное хранение.
Без всяких угрызений совести я освободился от неудачного приобретения, бросив упаковку к ближайшему кусту. Держать в машине эту гадость мне показалось ещё большим экологическим преступлением перед человечеством. Затем мой взгляд упал на чипсы, и что-то внутри меня подсказало отрыть его. Единственное, за что я могу ручаться — это не было вызвано чувством голода…
Из разорванного пакетика вылетела бабочка.
Я выбросил его туда же, куда и пиво, не имея ни малейшего желания посмотреть, живут ли в нём какие-нибудь гусеницы. Нетронутый шоколадный батончик составил им компанию.
Первой мыслью было развернуться и поехать в обратном направлении, но я прогнал её, руководствуясь теми же соображениями, что и ранее: мне доподлинно известно, что я потрачу на этот манёвр остаток дня, тогда как продолжение пути — это, по меньшей мере, надежда на благополучный исход с бесконечным пасьянсом вариантов.
Я больше не обращал внимания на уровень топлива, на внушающую ужас пустынность шоссе, на странную природу вокруг. Меня целиком проглотило единственное желание: выбраться хоть куда-нибудь из этого вязкого морока.
А потом пришли воспоминания, которые весь день пугливо прятались от меня…
Вчера я спасался алкоголем не от прозы жизни, как обычно, а от самого себя. В своих привычных выяснениях отношений с самим собой я дошёл вчера до той точки, после которой дальнейшие препирательства становятся просто неприличными. С предельной отчётливостью я понял, что вряд ли доживу до завтрашнего утра. И уже поверх всего выпитого, которого было более чем достаточно, я выпил полных два стакана, чтобы у меня не хватило сил для совершения задуманного.
Выходит, план сработал?
Разум не в состоянии объяснить, почему между мной и моей жизнью не сложились отношения. Почему я от неё больше ничего не жду, и почему она ничего не ждёт от меня. Но беспричинность наших взаимных претензий делает их ещё более неотвратимыми. Справка от Министерства Счастья, с голограммами и печатями, "подателю сего", не заменит его ощущения. Вернее, его отсутствия. Это звучит глупо, знаю. Но это правда.
Что же со мной произошло потом? Убийственная полирующая доза спиртного может, конечно, объяснить многие странности сегодняшнего дня, но далеко не все. А я, случайно, не умер?
Свежая оригинальная мысль меня слегка развеселила. Если так выглядит наше существование после смерти, то пока я не нахожу в нём ничего внушающего опасения. А преимущества налицо. Но оставим эту версию на закуску. Уж больно она фантастична. А другие версии есть? Допустим, классическая "белочка". Лежу я сейчас где-нибудь в больничной палате со связанными руками, а этот феерический спектакль разыгрывается исключительно в моём больном воображении. И безутешные родственники льют надо мной горькие слезы. И она с ними заодно. Или так: всё происходящее со мной является реальным лишь наполовину. Подглючивает, так сказать.
Развлекая себя смакованием теорий и гипотез, я, пожалуй, всё-таки отвлёкся и не заметил, как стало темнеть. Пришло время исполнить намеченное: опять переночевать в машине на обочине, а с утра проделать обратный путь. Не останавливаясь больше для "заправок" и отвлечённых разговоров. По моим подсчётам, дня должно хватить, чтобы хоть куда-нибудь вернуться. В конце концов, не мог же я, практически невменяемый, проделать такое расстояние, которое мне окажется не под силу в трезвом виде.
Я съехал в кювет, выбрав наиболее пологое место. Заглушил двигатель и откинул спинку водительского кресла, приготовившись спать. Ни есть, ни пить мне по-прежнему не хотелось. И тут я вспомнил, что ни разу за день не совершал ещё и другого банального физиологического действия, о котором не принято упоминать в приличных текстах.
Проверка состоялась через минуту и завершилась полным успехом, однако даже это всё равно не избавило меня от необходимости отвечать на вопрос: почему сам организм не напомнил мне об этом, не дожидаясь, пока я спохвачусь? Так не бывает. Бывает с точностью до наоборот: наши инстинкты гонят нас, как зайцев в лучах прожектора. Мы едва поспеваем реагировать на их выстрелы и брошенные лассо. Я обязательно найду объяснения всем этим несуразностям, когда высплюсь и немного приду в норму.
Через некоторое время после того, как я провалился в сон, меня разбудил слепящий свет прожектора. Я заслонился от него рукою, соображая, откуда он возник, и понял, что прямо перед моей машиной стоит другая, с включенным дальним светом. Даже сквозь закрытое окно я услышал человеческую речь и лай собак. Одновременно с волной страха пришло запоздалое сожаление о том, что я не имею привычки возить в бардачке свой законный револьвер, как это делают многие предусмотрительные люди. Я не из их числа. А с другой стороны, чего может бояться конченный алкаш, день назад собиравшийся покончить собой?
Эта мысль разозлила меня, и я опустил боковое стекло.
- Послушайте, - крикнул я. - Вы не могли бы выключить вашу иллюминацию? Вас не видно.
В ответ не прогремела автоматная очередь, но лишь раздалась команда, повелевающая выполнить мою просьбу.
Фары в ту же секунду погасли, сменившись тусклым светом габаритных огней, но виднее мне от этого не стало. Я различал в темноте лишь какие-то движения и, скорее, чувствовал массу тела, нависшего надо мной.
- Напрасно вы здесь остановились, - произнёс низкий мужской голос.
Эта реплика мне показалась настолько неуместной в сложившихся обстоятельствах, что я окончательно забыл про всякую осторожность и вышел из машины.
- А где мне, чёрт возьми, остановиться? - прошипел я ему в самое лицо, по-прежнему не видя его. - Вы можете предложить альтернативу?
Моя агрессия не произвела на него никакого впечатления. Тем же ровным басом он сообщил:
- Здесь небезопасно.
- Я уже сам догадался.
Напускная язвительность эта даже мне самому не казалась уместной, но я не контролировал её. Незнакомец, однако, продолжал оставаться невозмутимым.
- Мотель в десяти милях отсюда. Езжайте за нами.
С этими словами он зашагал прочь от меня. По всей видимости, его предложение не подлежало обсуждению.
Хлопнула дверь. Снова зажглись фары.
Я понял, что если сию же секунду не сяду за руль, то повторного предложения не дождусь.
Машина доброжелателя дала задний ход, развернулась и выехала на шоссе. Я поспешно последовал за ней, вглядываясь в темноту и пытаясь заметить где-нибудь его сообщников с собаками. Но никого не разглядел. Других машин, присоединившихся к нам, тоже. Это могло означать, помимо всего прочего, что опасность, о которой незнакомец упоминал, исходила именно от них.
С первых же минут нашей гонки я осознал, что мне будет нелегко поддерживать заданный лидером темп. С такой скоростью я обычно езжу только днём и только тогда, когда хочется глотнуть адреналина. Создавалось впечатление, что ему абсолютно наплевать, поспеваю я за ним или нет.
Струйки пота побежали по лбу и щекам от напряжения, и пальцы, вцепившиеся в руль, стали мокрыми. Но все мои старания пропали даром — расстояние между нами постоянно росло, пока, в конце концов, не увеличилось настолько, что я решил бросить это бесперспективное занятие и поехал с минимальной скоростью. Десять миль, если он не соврал, заманивая меня в ловушку, я всё равно преодолею в течение получаса.
Едва эта успокаивающая мысль посетила меня, я заметил над горизонтом странное световое явление. Сначала мне показалось, что это отблески далекой грозы, однако потом пришлось пересмотреть свой первоначальный вывод. Свечение росло, растекаясь по небу, и наливалось самыми неожиданными красками. Самой близкой аналогией, пожалуй, было северное сияние, но за полярным кругом мне бывать не довелось, а сверяться с картинками из школьных учебников было как-то не совсем разумно.
Я остановился, только сейчас ощутив, насколько устал. Или, точнее, выдохся. Руки мои тряслись, и спина онемела.
Я заглушил двигатель и вышел из машины, оставив открытой дверь. Предупреждение об опасности, полученное из сомнительного, как выяснилось, источника, выглядело теперь насмешкой. Даже если опасность и существует, то слова внезапно появившегося и исчезнувшего типа не могли послужить защитой от неё. Он, кстати, ничего конкретного и не сказал.
Сияние в небе, между тем, набирало силу и постоянно мутировало. Изменения, прежде всего, касались цветовой палитры, но и форма тоже не оставалась статичной. К земле то и дело спускались флюоресцирующие нити, а в теле сияния образовывались шевелящиеся тёмные дыры. То преобладали янтарные оттенки, то зелёные, но никогда это не выглядело набором всех цветов одновременно.
Завороженный и опустошённый, я смотрел на эту фантастическую картину, никак не пытаясь её объяснить. А потом вдруг мне захотелось на мгновение закрыть глаза...
Исчезли очертания леса на фоне ночного неба. Исчезла едва угадывавшаяся в темноте полоска асфальта. Но сияние осталось...
Вот оно что, братишка. Ты всё-таки спятил. Ты допился. Достиг заветной цели... 
Я заорал, как раненый зверь. Будто я знаю, как орут раненые звери. Не от страха, не от беспомощности. Но подчиняясь какому-то внутреннему чувству, что необходимо сейчас совершить какую-нибудь глупость. А что ещё можно было предпринять? Помолиться богу?
Справедливости ради стоит сказать, что почти это я и совершил следующим своим действием: упал на колени и простёр кулаки к небу. Но произнести заветные слова мне не позволили силуэты, возникшие вокруг меня. Я бы даже назвал их тенями, однако откуда им взяться в полной темноте? Они, как и сияние, не исчезали, если я закрывал глаза.
Трудно сказать, сколько продолжалось это представление. Ещё труднее — как-то квалифицировать его. Я не помню также, как и чем всё закончилось.
Я проснулся с первыми лучами солнца, лежащий на земле возле своей машины. Целый и невредимый, при беглом осмотре. Вокруг меня простиралась всё та же степь с кустарниками и лесными островами. Небо было ясным. И мои мысли, на удивление, тоже.
Сейчас я спокойно сяду в машину и поеду обратно. Если к вечеру я не выберусь из этого бреда, значит, мои дела действительно плохи. А если выберусь... То что? Брошу пить?
Меня одолел неудержимый смех.
Это заклинание я слышу от себя уже достаточно продолжительное время. Нет на свете другого обещания, которое даётся с такой лёгкостью, и которое с такой же лёгкостью нарушается. Неужели на этот раз оно сработает?
Прежде чем я успел вдоволь насладиться презрением к себе, мой взгляд упал на какое-то сооружение, лежавшее по курсу, прямо противоположному тому, которое я только что мысленно наметил. До него — максимум полмили. Не будет большой беды, если я подъеду и посмотрю, что это такое. А уж потом — в обратный путь с чистой совестью.
Сооружение оказалось полуразрушенной деревянной будкой, охранявшей такой же никчемный шлагбаум. Во-первых, он был поднят и намертво прикручен проволокой к опоре. Во-вторых, он выглядел насквозь прогнившим, что исключало возможность его использования по назначению. Постапокалиптический пейзаж довершало само шоссе, на котором обрывалось асфальтовое покрытие. Далее шла грунтовая дорога, не внушающая особого доверия своей проходимостью.
В ещё не сформировавшихся до конца мыслях, я сумел уловить лишь одно: обратного путешествия не будет. Я обречён двигаться вперёд, по этой незнакомой дороге. В неизвестность. И мысль эта меня нисколько не испугала. С поражающей ясностью пришло вдруг понимание, что я потерял всякий интерес к собственному существованию именно в тот момент, когда решил жить "обычной человеческой жизнью". Я утратил связь с миром, когда решил "быть как все". И с тех я только и делал, что плыл по течению, приближаясь к этому пониманию.
Не поздно ли?
Да хоть бы и поздно. Если так, то это всего лишь долгожданный конец.
"Анклав", не нуждающийся ни в топливе, ни в понуканиях, резво перемалывал колёсами гравий. А его водитель, лишённый, со своей стороны, обычных человеческих потребностей, следил только за тем, чтобы не заехать в какую-нибудь яму, которых на дороге имелось предостаточно.
Шоссе предсказуемо деградировало, и я уже знал наверняка, чем моё путешествие по нему закончится. Впрочем, меня это мало волновало. Прислушиваясь к биению сердца в груди, я ощущал лишь азарт, а на губах — солоноватый привкус крови.
Когда стало невозможно двигаться дальше на машине, я запарковал её, не особо заботясь о выборе места. Символически, подражая какому-то герою из фильма, похлопал по капоту и пафосно произнёс:
- Прощай, дружище! Ты служил мне верой и правдой. Пусть твой новый хозяин не окажется такой же никчемной пьянью.
"Анклав" не ответил. И вообще не проявил никаких других признаков сентиментальности.
Ещё до темноты мне удалось покончить с остатком шоссе. Оно милосердно оборвалось на краю пропасти. Не совсем классической, правда. В том смысле, что, кроме возможности расшибиться о дно ущелья, была и другая: продолжить путь по извилистой тропинке, уходящей куда-то вниз, вдоль стены с торчащими из неё камнями. Собственно, это даже и выбором-то назвать было нельзя, и я стал спускаться, притормаживая всеми доступными способами.
Тропинка, как и положено, петляла, пробираясь через наиболее благоприятные для пешего путника лабиринты. Мышцы ног с непривычки дервенели, наливались тяжестью, и мне приходилось делать частые передышки. Но я всё рано успел спуститься в долину с последними лучами солнца. Упал там обессиленный, не предпринимая никаких попыток подготовить место для ночлега.
Мне приснился сон.
Мы с женой ругались из-за того, что она забыла вчера поставить будильник, и я в результате проспал на работу. Отказавшись от завтрака, я нервно засовывал какие-то вещи, совершенно не нужные, в рюкзак и продолжал нагнетать истерику, поглядывая на часы. Стрелки на них двигались как-то неоправданно быстро. Почти рывками. Словно в бездну канули ещё полчаса, а я всё продолжал браниться и запихивать в рюкзак всякий хлам. Наконец, до меня дошло, что нужно бросить это нелепое занятие и просто уйти. Но и этого я сделать не смог, потому что вместо ботинок жена протянула мне какие-то сапожки с блестящими застёжками, которые, к тому же, оказались мне катастрофически малы. Часы скакнули сразу в полдень, и я в бессилии опустился на пол, понимая, что никуда уже не успею. Жена села рядом со мной и стала гладить мои волосы. Я заглянул в её глаза и увидел в них бесконечность, которая подхватила и закружила меня, затягивая в воронку. 
Детские голоса, зазвучавшие вслед за этим над самым моим ухом, доносились из другой реальности — из той, надо полагать, в которой я уснул. Дать ей точное название я все ещё не решался.
Какой-то особо бойкий, если не сказать наглый, мальчишка лет семи, щекотал соломинкой мой нос. Другие стояли на безопасном, с их точки зрения, расстоянии и выжидали момента, когда нужно будет удирать. Он наступил, когда я провёл рукой по лицу и приподнялся на локтях.
Дети бросились врассыпную, но по их телодвижениям было понятно, что делают они это не в полную силу. Не по-настоящему. Значит, они не считали оправданным меня бояться.
Я сел и осмотрелся. Вчера, в сумерках и от усталости, я не имел такой возможности.
Подо мной находилась мягкая зелёная трава. Она же украшала собой всё видимое пространство вокруг, на котором гармонично уместились несколько хижин странной архитектуры. Причислить их к чему-либо ранее виденному мною я не смог. Получалось, что я завалился спать посреди деревенской улицы. Как истинный пьяница. Однако самым удивительным всё-таки было не это. До меня дошло, что ничего похожего на горы и, тем более, тропинки, по которой я мог бы спуститься сюда, не было и в помине.
Значит, меня перенесли сюда? Кто и зачем?
Я с трудом, кряхтя, поднялся на ноги. Дети завопили что-то на непонятном языке, увеличив список моих недоумений.
Сейчас сюда придёт кто-нибудь из взрослых, чтобы галантно разрулить ситуацию. Возможно он будет в длинных белых одеждах. Или даже с крыльями за спиной. Я упаду ему в ноги и запоздало исповедуюсь во всех своих грехах. Он скажет мне:
- Встань, сын мой!
И мы обнимемся с ним, как помирившиеся после долгой ссоры друзья...
Он действительно пришёл на шум, поднятый детьми. Мужчина лет сорока, с гладко выбритым подбородком. Только на нём были джинсы и рубашка с длинным рукавом в клеточку. Первым делом он грозным окриком успокоил всю эту ораву, а потом приблизился ко мне.
Мы стояли и смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Я — потому что был уверен: он не поймёт меня. А он — не знаю, почему. Потом он кивнул мне головой, приглашая следовать за ним. Что я и сделал.
Мы прошли к ближайшей хижине, сопровождаемые присмиревшими детьми. Он отворил дверь, сложенную, как мне показалось, из стеблей бамбука, и пропустил меня внутрь.
Хижина состояла из всего лишь одной комнаты, посередине которой по-хозяйски расположилась огромная печь. Её пасть была закрыта железной полукруглой заслонкой, а рядом стоял ухват. Ещё была там деревянная скамейка, чуть слева от печи. И на ней стояла корзина. В ней что-то шевелилось и издавало непонятные звуки.
Мужчина кивнул головой, как бы подбадривая меня, и я сделал несколько шагов к скамейке, уже точно зная, что сейчас увижу.
Поросёнок, должно быть, одного дня от роду лежал в корзине, завернутый в тряпки. Он не похрюкивал. Он хрипел в предсмертной агонии, и струйка алой крови стекала по его всё ещё розовому пятачку.
- Зачем это? - спросил я.
Мужчина не ответил. Он развернулся и вышел прочь.
Я сел на скамейку и достал из корзины дрожащее маленькое существо. 
- Я не хотел, - сказал я ему. - Я случайно.
Поросёнок перестал дрожать, дёрнулся и замер. Белым облачком из его тельца вылетел последний вздох, окутавший меня, наподобие табачного дыма. Мне стоило огромных усилий, чтобы не закричать и не броситься вон из хижины. Должно быть, вследствие неимоверного напряжения, зрение моё помутилось, и сквозь марево, сопровождаемое лёгкой рябью, проступили очертания человека. Глубокого старика, опирающегося на трость.
Я знал его. И он знал меня. Странно, что я не разглядел его тогда, спящего на скамейке у магазинчика на заправочной станции. Впрочем, столько лет прошло.
Старик улыбался мне, и в его улыбке я не видел ни упрека, ни грусти. Одно лишь сочувственное понимание. Он как бы говорил мне: вот, теперь ты получил ответы на все интересующие тебя вопросы. Не так ли, мой мальчик?
- Да, - произнес я вслух. - Всё оказалось очень просто.
Старик приблизился ко мне вплотную и вытащил мёртвого поросенка из моих негнущихся пальцев.
- Иди, - сказал он. - И больше сюда не возвращайся.
- Да, - повторил я, как будто от меня требовалось согласие.
В этот момент кармане брюк задёргался телефон. Я вытащил его и ткнул кнопку ответа.
- Ты куда пропал? - послышался в трубке взволнованный женский голос.

© Copyright: Сергей Боровский, 2017
Свидетельство о публикации №217120700257


Вы здесь » Вольные каменщики » Дайджесты авторских постов » Сергей Боровский